Сцена. Мне 6 лет. Королевский посол. Уведомление. "Леди, мужайтесь, ваш муж погиб на Севере. Он исполнял свой долг Картографа до последней минуты". Я держусь за юбку матери и еще не понял, что отца больше нет.
Гостиная Ферн-холла была залита солнцем. Июньское утро, жаркое, с запахом липы из сада и стрекотом кузнечиков. Я сидел на полу у маминых ног и играл с деревянными солдатиками. Их было много — целая армия: пехота, кавалерия, два пушечных расчёта. Папа привёз их из столицы в прошлый свой приезд. «Держи, Айрин, — сказал он тогда, поднимая меня на руки. — Это тебе. Вырастешь — будешь командовать настоящими. А пока тренируйся на этих».
Я тренировался. Строил полки, разыгрывал сражения, брал крепости. Солдатики маршировали по ковру, падали, снова вставали. Война была игрой. Смерть — ненастоящей.
Мама сидела в кресле и вышивала. Я помню её руки — тонкие, быстрые, с серебряным напёрстком. Она вышивала гладью герб Фернов — серебряный циркуль и меч на алом поле. «Это тебе на день рождения, — сказала она. — Будет готово как раз». Мой день рождения — через две недели. Мне исполнится семь.
А потом в дверь постучали. Не так, как стучат соседи или разносчик молока. Громко. Тяжело. Три удара. Мама отложила вышивку. Я помню, как изменилось её лицо — не испуг, но какая-то тень. Как будто она уже знала. Как будто ждала этого стука давно.
— Сиди здесь, — сказала она мне. — Не выходи.
Но я, конечно, вышел. Прокрался за ней в прихожую. Спрятался за дверью и смотрел в щёлку.
На пороге стояли трое. Двое гвардейцев в парадных мундирах — алых с золотом, при мечах, в сверкающих шлемах. И третий — высокий, седой, с чёрной повязкой через глаз. Королевский посол. Я видел таких только на картинках. У него в руках был свиток — длинный, с тяжёлой сургучной печатью на алой ленте. Лента была траурной. Я не знал этого слова тогда. Я не знал, что чёрная кайма на свитке означает смерть.
— Леди Ферн? — спросил посол. Голос у него был глухой, как из бочки.
— Да, — ответила мама. И голос у неё был чужой. Не тот, что пел мне колыбельные. Не тот, что смеялся, когда я показывал ей своих солдатиков. Деревянный голос.
— Я пришёл по поручению Его Величества. Позвольте войти.
Мама посторонилась. Посол шагнул в дом. Гвардейцы остались на крыльце, неподвижные, как статуи.
— Леди Ферн, — произнёс посол. — Мужайтесь.
Мама не шелохнулась.
— Ваш муж, лорд-картограф Аллан Ферн, погиб на Севере. При исполнении служебного долга. До последней минуты он оставался на посту. Его Величество выражает глубочайшие соболезнования и скорбит вместе с вами.
Я смотрел в щёлку. Мама стояла спиной ко мне, и я не видел её лица. Только как расправились плечи. Как чуть качнулась — и тут же выпрямилась.
— Как? — спросила она. — Как он погиб?
— Обвал, — ответил посол. — Лорд Ферн занимался картографированием северных перевалов. Случился оползень. Он успел передать карты своему помощнику. Они были... исключительной важности. Благодаря им армия пройдёт через горы безопасным маршрутом. Ваш муж спас сотни жизней, леди Ферн. Возможно, тысячи.
— Карты, — повторила мама. — Он передал карты.
— Да. И велел передать вам, — посол помедлил, — что любит вас. И Айрин.
Моё имя. Он сказал моё имя. Я вцепился в юбку матери — сам не заметил, как подошёл, как уткнулся лицом в ткань. Юбка пахла лавандой и выпечкой. Домом.
— Кто это? — спросил посол, заметив меня.
— Мой сын, — мама положила руку мне на голову. — Айрин.
Посол посмотрел на меня — не как на ребёнка. Как на равного. Даже поклонился — чуть-чуть, едва заметно.
— Юный лорд Ферн, — сказал он. — Ваш отец был героем. Запомните это.
Я не ответил. Я не понимал. Герой — это тот, кто возвращается. Герой — это тот, кого встречают с цветами и оркестром. А папа... папа обещал привезти мне с Севера горный камень. Сказал, что там есть камни, которые светятся в темноте. Я ждал этот камень. Я ждал папу.
— Он больше не придёт? — спросил я шёпотом у мамы, когда посол ушёл.
Она опустилась на колени. Взяла моё лицо в ладони. Глаза у неё были сухие. Совершенно сухие. И от этого было ещё страшнее.
— Нет, — сказала она. — Папа не придёт. Он остался в горах. Он рисовал карту, чтобы другие люди могли пройти. Понимаешь?
— Зачем рисовать карту, если по ней пройдут другие, а ты — нет?
Мама долго молчала. А потом сказала:
— Потому что картограф — это не тот, кто идёт сам. Это тот, кто показывает путь. Даже ценой своей жизни.
Я не заплакал. Я не понимал, что плакать — это нормально. Я стоял и смотрел на дверь, за которой скрылся посол, и ждал. Ждал, что папа всё равно вернётся. Что это ошибка. Что карты — это просто бумага, а папа — это папа.
Вечером мама зажгла свечу. Поставила её на каминную полку. Рядом положила папин циркуль — старый, медный, с выгравированными инициалами «А.Ф.».
— Это теперь твой, — сказала она. — Когда вырастешь — поймёшь.
Я взял циркуль. Он был тяжёлый. Холодный. Пах металлом и чем-то ещё — может, папиными руками. И тогда я наконец заплакал. Не потому, что понял. А потому, что мама назвала меня «ты». Не «Айрин». Не «мальчик». А «ты» — будто я уже вырос. Будто я стал старшим мужчиной в доме. Будто детство кончилось.
Ночью я положил циркуль под подушку. И попросил папу присниться мне. Папа не приснился.
Но приснились горы. Высокие, снежные, с узкими перевалами. И кто-то — не папа, кто-то другой — стоял на вершине и смотрел на меня. Я не видел его лица. Только силуэт на фоне двух лун.
Через много лет я узнаю, что этот кто-то — принц Лунного Королевства. Что он тоже ждёт меня. Что папина смерть, и циркуль, и карты — всё это часть пути. Пути, который приведёт меня на Тёмную Заводь. На мост. На грань между мирами.
Но это будет потом.
А пока мне шесть лет. Я лежу в кровати. Сжимаю в кулаке медный циркуль. И слушаю, как мама плачет в соседней комнате. Тихо. Почти неслышно. Как плачут леди из рода Ферн.