напишем эту сцену
Письмо матери
Мать Айрин тяжело заболела и умерла, пока Айрин был в Академии. Проститься они не успели, Айрин даже не отпустили на похороны (почему?).
Перед смертью мать оставила письмо... но не успела отправить. Это письмо Айрин находит только после войны, вернувшись в Ферн-холл калекой. В письме есть строки, что телесная особенность Айрин - скорее проклятие, чем дар. Проклятие от основательницы их рода - королевского картографа Изабель Ферн.
(У меня нет ног - правой целиком, левой ниже колена, нет правой руки выше локтя, а вторая рука изувечена и похожа на птичью лапу)
(на момент прочтения письма Айрин НИЧЕГО не знает ни про Врата, ни про Лиэма, ни про рассказы Сая. Ему еще даже сны не снятся, где она принцесса Страны Грёз. Это самое-самое начало его жизни в Фернхолде. Даже Сай еще просто слуга, который не привез протезы)
Конверт нашла Марта.
Она убирала в маминой спальне — не потому, что я просила, а потому, что не могла иначе. Дом без хозяйки умирает, говорила она, а я не дам ему умереть. Я тогда лежала в своей комнате — бывшей детской, переделанной под лазарет — и смотрела в потолок. Я вообще тогда много смотрела в потолок. Он был белый, с тонкой трещиной в углу, и я знала эту трещину наизусть — каждую её веточку, каждый изгиб. Если долго смотреть, она становилась похожа на реку. На карту. На дорогу, по которой можно уйти.
— Господин Айрин, — Марта постучала костяшками по дверному косяку. — Можно?
— Входи.
Она вошла — тихо, как всегда, хотя её полнота не располагала к тишине. В руках — что-то, завёрнутое в чистую тряпицу. Я повернула голову. Даже это было усилием. Шея ещё болела, и тело, изрубленное на мосту, напоминало о себе каждым швом.
— Я в спальне у вашей матушки убирала, — сказала Марта, и голос её дрогнул. — За зеркалом шкатулка стояла. Старая. Я её... я её сто лет не трогала. А тут смотрю — а в ней письмо. Вам.
Я сглотнула. Здоровой рукой — левой, единственной, что слушалась, хотя и её крутило в запястье, — я потянулась к тряпице. Пальцы не гнулись как надо, кожа стянута, ногти пожелтели. Марта не стала ждать, пока я справлюсь. Развернула. Вложила письмо мне в ладонь.
Почерк мамы.
Я узнала его сразу — ещё до того, как прочитала имя на конверте. Эти летящие буквы, этот наклон вправо, этот крючок над «й». Я смотрела и не могла вдохнуть. В горле что-то сжалось — тугое, горячее, как спазм.
— Оставить вас? — тихо спросила Марта.
— Да. Пожалуйста.
Она вышла. Дверь закрылась мягко, со старым, знакомым с детства скрипом. Я осталась одна.
Одна с письмом.
Я не могла открыть его одной рукой. Пальцы не слушались. Пришлось зажать конверт между грудью и подбородком, зубами надорвать край. Неуклюже. Унизительно. Но я сделала это. Вытянула губами сложенный лист, развернула — он лег на одеяло. И я начала читать.
«Айрин, звёздочка моя.
Если ты читаешь это — значит, меня уже нет.
Я знала, что умираю. Знала с прошлой осени, с тех самых пор, как кашель перестал проходить. Врач говорил — лёгкие, возраст, всё как обычно. Но я чувствовала другое. Мама всегда чувствует.
Я не сказала тебе, потому что ты был в Академии, и у тебя были свои битвы. Я не хотела, чтобы ты бросил учёбу. Я не хотела, чтобы ты приехал. Я не хотела, чтобы ты видел меня слабой. Прости мне эту гордость.
Теперь — о том, зачем я пишу.
Я должна была рассказать тебе это давно. Ещё когда ты была совсем маленькой, и я мыла тебя в корыте, и ты спросила про «дырочку». Я ответила — помнишь? — что ты особенная. Что твоё тело — твоя тайна. Что придётся прятаться. Я сказала тебе половину правды. Теперь скажу всю.
То, что ты есть — не дар, Айрин. Это проклятие.
Не от нас с отцом. Не от твоего тела, не от природы, не от богов. Это проклятие крови. Оно идёт от нашей прародительницы — Изабель Ферн, королевского картографа. Ты читала её атласы. Ты восхищалась ею. Но ты не знала, что она любила того, кого нельзя было любить. Лунного принца. Эльфа из-за грани, из страны, где две луны и белые леса.
Он проклял её. Не сразу — сперва любил. А потом, когда она нанесла на карту то, что нельзя было наносить, — вход в его мир, — он проклял её кровь. Её потомков. Нас.
«Родится в твоём роду дитя, — сказал он, — не мужчина и не женщина. Оно будет как мост между берегами, но не узнает покоя ни на одном. Оно будет носить оба мира в своём теле и не будет принадлежать ни одному».
Ты и есть это дитя, Айрин. Твоё тело — та самая карта, которую начертило проклятие. Поэтому ты не такая, как все. Поэтому тебе пришлось прятаться. Поэтому я так боялась за тебя — не только за твою жизнь, но за твою душу.
Я не знаю, можно ли снять проклятие. Изабель пыталась. Она прожила долгую жизнь, пережила своих детей, но проклятие не ушло — оно передавалось, как река передаёт воду. Её внуки были обычными. Правнуки — тоже. А потом родилась ты.
Прости меня. Я хотела верить, что это дар. Что твоя двойственность — благословение, а не порча. Я говорила тебе: «Ты — чудо». И я не лгала. Но я не договаривала.
Чудо может быть и проклятием. Проклятие может быть и чудом.
Ты — живая. Ты — моя. И этого достаточно.
Если ты читаешь это письмо — значит, ты вернулась домой. Значит, война отпустила тебя, пусть и не целой. Я не знаю, что с тобой стало. Не знаю, есть ли у тебя руки, чтобы держать перо, и ноги, чтобы ходить. Но я знаю одно: ты — сильнее всех, кого я знаю. Ты выжила. Ты вернулась. А значит, проклятие не смогло тебя сломать.
Не живи местью, Айрин. Не ищи врагов. Лунный принц, что проклял Изабель, давно мёртв — а если и жив, то это уже не наша война. Живи ради себя. Ради тех, кто рядом. Ради тех, кого ещё встретишь.
И если однажды ты увидишь сны, в которых две луны, — не бойся. Возможно, это просто сны.
А если не просто — возвращайся. Всегда возвращайся. Помни, что тебя любят.
Твоя мама».
Я дочитала. И ещё долго лежала, глядя в потолок.
Две луны. Я не видела никаких снов. Но письмо всё равно жгло. Не как огонь — как лёд. Как будто кто-то положил мне на грудь холодный камень и не убирал.
Проклятие. Вот, значит, как. Я всегда думала, что моё тело — случайность. Ошибка. Сбой. А оказалось — чья-то воля. Чей-то гнев. Чьё-то проклятие, брошенное в спину женщине, которую я считала образцом.
Я сжала письмо в кулаке — вернее, попыталась. Пальцы слушались плохо, бумага скомкалась криво. Я прижала её к губам. От неё пахло пылью. И чуть-чуть — лавандой. Маминой.
Она не успела отправить письмо. Не успела даже положить его в конверт как следует — оно пролежало в шкатулке, за зеркалом, и ждало. Три года. Может, больше.
А я не была на её похоронах.
Тогда, в Академии, мне вручили казённую бумагу: «В связи с учебной необходимостью и политической нестабильностью отпуск не предоставляется». И всё. Я стояла на плацу, смотрела на эту бумагу и думала, что сейчас что-то сделаю. Заору. Брошусь на сержанта. Убегу. Но я не сделала ничего. Стояла смирно. Как положено. Как учили.
А мама в это время умирала. Одна. Или с Мартой. Или с соседкой. Я не знаю. И никогда не узнаю.
— Прости, — прошептала я. — Прости, что меня не было.
За дверью послышались шаги. Тихое покашливание. Сай.
Он вошёл без стука — он уже научился. Остановился в изножье кровати. Посмотрел на меня. На моё лицо. На скомканное письмо в негнущихся пальцах.
— Вам принести воды? — спросил он.
— Нет.
— Что-то ещё?
Я посмотрела на него. Он стоял, прямой, как свеча. Просто слуга. Просто эльф, который зачем-то нанялся ухаживать за калекой. Я ещё ничего о нём не знала. Но в этот миг, с этим письмом на груди, я вдруг поняла: я не хочу быть одна.
— Побудь здесь, — сказала я. — Просто посиди.
Он кивнул. Сел на стул у стены. Сложил руки на коленях. Молчал.
И я лежала, смотрела в потолок, на трещину, похожую на реку, и думала о том, что где-то есть страна с двумя лунами. И что я, возможно, её часть. Не по своей воле. И всё же.
— Сай, — сказала я тихо.
— Да?
— Ты видел когда-нибудь две луны?
Он помолчал.
— Да, — ответил он. — Давно.
— Какие они?
— Красивые. И холодные.
Я закрыла глаза. Письмо лежало на моей груди, как рука. Только не мамина. Чужая. Древняя.
Но и она была чем-то моим.