Вот только ни лунный двор, ни я, ни мама, ни отец не знали, что моё естество - следствие проклятия, проклинающих слов, брошенных в сердцах в спину моей прапрабабушке, Изабель Ферн...
КАНОН (6 вариант)
...и только сама Изабель знала.
Знала в тот самый миг, когда проклятие ударило ей в спину — не кинжалом, не стрелой, а словами. Словами, брошенными тем, кого она любила. Или тем, кто любил её. Кто не смог простить.
Это случилось за сто лет до моего рождения. В Серебряном лесу, на границе Дневных Чертогов и людских земель. Изабель Ферн, первая женщина-картограф Королевства, составительница «Atlas Universalis Terrarum Incognitarum», стояла на коленях перед Лунным принцем. Не перед тем, кого полюблю я — перед его отцом. Или дедом. Лунные живут долго, их генеалогия — как запутанный клубок серебряных нитей, и я до сих пор не знаю точно, кто именно произнёс те слова. Но она знала. Она смотрела ему в глаза — фиалковые, с серебристыми искрами, — и видела, как любовь в них сменяется ненавистью. Как нежность становится ядом.
— Ты предала меня, — сказал он. Голос у него был низкий, глубокий, как гул подземных рек. — Ты нанесла на карту то, что нельзя было наносить. Ты открыла людям путь в священные земли. Ты...
— Я картограф, — ответила Изабель. — Я не могла иначе. Карта — это правда. А правда не должна быть тайной.
— Правда? — он рассмеялся. Смех был страшный, как звон разбитого хрусталя. — Ты хочешь правды? Вот тебе правда.
И он проклял её. Не род Ферн — это будет позже, когда проклятие развернётся во времени, как ядовитый цветок. Сначала он проклял её саму. Но Изабель была сильна. Она выдержала удар, приняла его в грудь, переплавила в пепел и пошла дальше — чертить карты, растить детей, стареть. Проклятие, казалось, прошло мимо.
Но оно не прошло. Оно затаилось. В крови. В семени. В той невидимой нити, что связывает поколения, как река связывает исток и устье. Изабель родила сына — крепкого, здорового мальчика. Проклятие спало. Её сын родил своих детей — проклятие ворочалось во сне, но не просыпалось. Её внуки женились, рожали, умирали — проклятие текло по жилам, незаметное, как подземные воды.
А потом родилась я.
И проклятие проснулось.
Оно ударило не по моему духу. Не по разуму. Не по судьбе. Оно ударило по телу — слепило меня из двух половин, мужской и женской, сплавило воедино то, что природа обычно разделяет. Интерсекс — так сказали бы врачи, если бы в нашем мире существовало такое слово. Но слов не было. Было только тело. Моё тело — мальчик с женским лоном, девочка с мужским естеством. Ни то, ни другое. И то, и другое.
Дар и проклятие. Благословение и порча.
— Ты хотела правды? — шептал где-то за гранью времени голос того, кто проклял Изабель. — Вот тебе правда, картограф. Твоя правнучка будет носить в себе оба мира. Она не будет знать, кто она. Она будет скитаться между мужским и женским, как между мирами. И только когда врата откроются, она поймёт. Или умрёт.
Я не знала этого. Я лежала в колыбели и смотрела на мир серыми глазами Фернов. Родители дали мне мужское имя, мужскую одежду, мужскую судьбу. Тайну спрятали под пелёнками, под бинтами, под мундиром. Я росла мальчиком, который знал, что он — не совсем мальчик. Девочкой, которая пряталась.
Проклятие спало во мне тихо. Иногда оно ворочалось — когда я смотрела на себя в зеркало. Когда думала о любви. Когда во сне мне являлся тот, кого я ещё не встретила — принц с фиалковыми глазами.
А где-то далеко, в Серебряном дворце Лунного Королевства, юный Лиэм слушал старые хроники. Он читал о принце, который проклял человеческую женщину. О позоре, который тщательно скрывали. О пророчестве, гласившем, что однажды родится потомок той женщины — не мужчина и не женщина, а ключ. И что этот ключ откроет врата. Или закроет навсегда.
— Я найду её, — говорил он сам себе. — Я сниму проклятие. Я всё исправлю.
Он ещё не знал, что полюбит меня. Что проклятие нельзя снять — его можно только принять. Что я не хочу, чтобы меня «исправляли». Что моё тело — не ошибка, а карта, на которой нанесены оба берега. Что танец между мирами — это и есть моя суть.
Он узнает это позже.
А пока — вьюга мела над Ферн-холлом, и мать баюкала меня у камина, и слова древнего проклятия звучали колыбельной, которую никто не слышал. Кроме меня. Но я была слишком мала, чтобы понять.
Изабель Ферн умерла за двадцать лет до моего рождения. Она так и не узнала, что её атлас найду я. Что её проклятие станет моим даром. Что её правда откроет врата.
Но где-то там, за гранью, она, наверное, улыбалась. Картографы не умирают — они просто переходят на другую карту.