Давай сделаем сцену, в которой Айрин общается с Дарреном и...
(Даррен НЕ гибнет на мосту, это не канон. Войну упоминать не надо. 2-3 год академии)
Академия Картографии и Военных Наук. Третий год обучения. Зима.
В нашей комнате было холодно, как в склепе. Старое общежитие топили из рук вон плохо — где-то в подвале хрипела угольная печь, но тепло до четвёртого этажа не доходило, застревая на половицах второго. Мы сидели вдвоём: я — за столом, укутанная в два одеяла, Даррен — на кровати, замотанный в плащ, как кочевник в пустыне. Изо рта у обоих шёл пар.
— Знаешь, Ферн, — сказал Даррен задумчиво, разглядывая потолок, — я тут посчитал. Если мы замёрзнем насмерть, Академия будет обязана поставить нам памятник. «Кадетам Коулу и Ферну, павшим от холода в тылу». Героическая смерть.
— Не дождёшься, — буркнула я, не отрываясь от конспекта по геодезии. — Я ещё живая.
— Ты — да. А мои ноги уже нет. Я их не чувствую.
— Пошевели пальцами.
— Не шевелятся.
— Значит, отмёрзли. Будем ампутировать.
— Ты как хирург — просто зверь, Ферн.
Я хмыкнула. Даррен Коул был моим соседом по комнате вот уже третий год. Судьба свела нас на первом экзамене — помню, как этот рыжий, конопатый парень насмехался надо мной в коридоре, а через час уже просил помочь с устным. С тех пор мы делили одну комнату, один стол, одну печку (когда она работала) и одну на двоих стипендию (когда задерживали жалованье). Он был невыносим — болтливый, безалаберный, вечно опаздывал на построение. Но он был своим. Единственным, кому я могла доверять.
— Ферн, — позвал он снова.
— М-м?
— А можно вопрос? Личный.
Я оторвалась от конспекта. Даррен редко задавал личные вопросы. Обычно он трещал без умолку о ерунде — о девушках, о вине, о том, как несправедливо устроен мир и почему утреннее построение назначили на такое бесчеловечное время. Но сейчас его голос звучал иначе. Серьёзнее.
— Валяй.
— Ты... — он замялся. — Ты ведь не просто так скрытничаешь, да?
Я напряглась.
— В каком смысле?
— Ну, ты никогда не переодеваешься при мне. Всегда запираешься в умывальной. Моешься отдельно. Даже когда жара была в прошлом году, ты спал в рубашке. Я не дурак, Ферн. Я вижу.
В комнате повисла тишина. За окном выл ветер, и снег бился в стёкла. Я смотрела на Даррена — на его рыжие вихры, торчащие из-под плаща, на веснушчатое лицо, на глаза, которые сейчас не смеялись.
— Что ты видишь? — спросила я тихо.
— Не знаю, — он пожал плечами. — Может, у тебя шрамы. Может, ты стесняешься тела. Может, ты болен чем-то. Я не лезу. Но я хочу, чтобы ты знал: мне плевать. Ты мой друг. Если у тебя там хоть хвост, хоть чешуя, хоть третья рука — я всё равно буду сидеть с тобой в одной комнате и жрать твою стряпню.
— Я не готовлю.
— Ну, мою стряпню, которую ты жрёшь. Неважно.
Я опустила глаза. Конспект по геодезии лежал передо мной — ровные линии, координаты, расчёты. Я любила карты за то, что они были предсказуемы. Там у каждой точки было название. Там не было... стыда.
— Даррен, — сказала я. — Если я тебе кое-что расскажу, ты... ты не станешь надо мной смеяться?
— Клянусь, — сказал он без обычного дурашливого тона. — Чем хочешь клянусь. Стипендией. Будущей карьерой. Жизнью.
— Жизнью не надо.
Я встала. Подошла к окну. За окном был плац — пустой, заснеженный, с одиноким фонарём, качавшимся на ветру. Я смотрела на этот фонарь и думала: вот сейчас. Сейчас я скажу. Первому человеку в мире. Кроме мамы — никому.
— Я не мальчик, — сказала я.
Тишина. Я не оборачивалась.
— То есть... — голос Даррена прозвучал растерянно, — ты девочка? Ты поэтому...
— Не совсем.
— Что значит «не совсем»?
Я повернулась. Он сидел на кровати, смотрел на меня во все глаза. Не смеялся. Не ужасался. Ждал.
— Я родилась... с обоими признаками, — сказала я. Слова давались трудно, как будто каждое нужно было выталкивать из горла. — У меня тело... не мальчика и не девочки. И то, и другое. Поэтому меня прячут. Поэтому мама моет меня сама. Поэтому я никогда не раздеваюсь. Поэтому.
Даррен молчал. Потом встал — плащ упал с его плеч на пол, но он не заметил. Подошёл ближе. Остановился в шаге.
— Можно тебя обнять? — спросил он.
— Что?
— Обнять. Ты выглядишь так, будто тебя нужно обнять. Но я не знаю, можно ли. Поэтому спрашиваю.
Я растерялась. За три года в Академии никто не просил разрешения меня обнять. Я вообще не помнила, когда меня обнимали в последний раз. Может, мама. До её смерти.
— Можно, — сказала я тихо.
Он обнял. Неуклюже, по-медвежьи, замотав меня вместе с одеялом. От него пахло дымом из печной и старым пергаментом. Он был тёплый. Очень тёплый.
— Спасибо, что сказала, — пробормотал он куда-то мне в макушку. — Я понимаю, что это было трудно.
— Ты сказал «сказала».
— Что?
— Ты сказал «спасибо, что сказала». В женском роде.
— А, — он чуть отстранился. — Прости. Я не знаю, как правильно. Ты... кто ты? Как мне тебя называть?
Вот так просто. Никто никогда не спрашивал меня об этом. Мама называла меня сыном. Врачи — пациентом. Офицеры — лейтенантом. А Даррен спросил: «Как мне тебя называть?»
— Я не знаю, — честно ответила я. — Иногда мне кажется, что я — и то, и другое. Иногда — что ни то, ни другое. Иногда — что девочка, которая прячется. Я ещё не решила. Понимаешь?
— Понимаю, — сказал он. — Тогда я буду называть тебя, как раньше. Ферн. Или Айрин. Можно?
— Можно.
— А если захочешь, чтобы я называл тебя иначе — просто скажи. Я не забуду.
Мы ещё постояли так, посреди холодной комнаты. За окном выл ветер. Снег бился в стёкла. Печка в подвале наконец-то загудела — видимо, истопник проснулся.
— Есть хочешь? — спросил Даррен. — У меня где-то была краюха хлеба. И сыр. Кажется, ещё не заплесневел.
— Хочу.
— Тогда садись. И рассказывай. Всё, что хочешь рассказать. Или не хочешь — тогда просто ешь сыр.
Я села. Он разломил хлеб пополам. Сыр действительно почти не заплесневел — только с одного края. Я отрезала этот край и выбросила в окно. Мы ели. И это было лучшее угощение в моей жизни. Не потому, что хлеб был вкусный. А потому, что впервые за много лет я не пряталась.
— Даррен, — сказала я.
— М?
— Ты единственный, кто знает. Кроме мамы. И... — я запнулась. — И один эльф, кажется, догадался.
— Какой эльф?
— Магистр Тэон. С приёмной комиссии. Помнишь?
— Слушай, — он вдруг стал серьёзным, — этот Тэон... он тебе ничего плохого не сделал?
— Нет. Он просто сказал, что у меня дар. И чтобы я берегла себя.
— Тогда ладно, — Даррен кивнул. — Но если что — ты мне скажи. Я с эльфами, конечно, драться не умею. Но ради друга научусь.
Я засмеялась. Впервые за долгое время — по-настоящему.
— Ты невыносим, Коул.
— Знаю, — он расплылся в улыбке. — В этом моё обаяние.
Мы доели хлеб. Допили остывший чай. За окном начало светать — зимний рассвет, серый и неспешный. Скоро построение, лекции, снова геодезия. Но сейчас, в этом коротком промежутке между ночью и утром, я чувствовала что-то, чего не чувствовала давно. Свободу.
— Ферн, — сказал Даррен, уже заворачиваясь обратно в плащ, — а можно последний вопрос?
— Валяй.
— Тот эльф на выпускном — он тебе зачем-то нужен?
— С чего ты взял?
— Ты на него смотрела. Когда думала, что никто не видит.
Я промолчала. Даррен хмыкнул.
— Ладно, не отвечай. Просто помни: я твой друг. Что бы ни случилось. Кто бы ни появился. Поняла?
— Поняла.
— Вот и хорошо. А теперь спать. У нас через два часа подъём, и если я не посплю хоть немного, то усну прямо на тактике. И майор Эшер меня расстреляет.
Он зарылся в одеяло и почти сразу засопел. А я ещё долго сидела у окна, смотрела, как снег заметает плац, и думала. О Даррене. О маме. Об эльфе с серыми глазами, чьё имя я не могла забыть. О том, что где-то впереди ждёт война. И о том, что однажды мне придётся решить, кто я. Но не сейчас. Сейчас у меня были хлеб, сыр и друг, который спросил: «Как мне тебя называть?»
И этого было достаточно.