Давай напишем сцену, в которой принц Лиэм впервые применяет онейромантическую магию, погружается в Дримлэнд сознанием и ищет в нём Айрин Ферн - не зная где она находится - просто, по воспоминаниям о бое, по наитию, по интуиции - ищет тщетно. Сначала начни с описания ритуала.
Лунный дворец, покои принца. Третья стража.
Лиэм не спал. С тех пор как врата захлопнулись — а с ними умерла последняя надежда Лунного Королевства, — сон стал для него роскошью. Он лежал на широком ложе, укрытом серебряным шёлком, смотрел в потолок, расписанный звёздной картой, и считал удары собственного сердца. Тысяча. Две тысячи. Три. Бессмысленное занятие. Как и всё остальное.
За окном висели две луны — большая жёлтая и малая голубая. Их свет лился в комнату, смешивался с бледным огнём лунных кристаллов, вправленных в стены, и от этого смешения воздух казался плотным, как вода. Лиэм протянул руку и коснулся кончиками пальцев прохладной простыни рядом с собой. Пусто. Всегда пусто.
Он встал.
Ритуал онейромантии — искусство ходить по снам — преподавался в Лунной Академии с трёхсот лет. Лиэм изучал его шестьдесят. Он знал теорию досконально: сознание спящего отделяется от тела тонкой серебряной нитью, которая натягивается через границу миров, как струна. Чтобы войти в чужой сон, нужно найти конец этой нити — в Дримлэнде, серой стране между сном и явью, где бродят обрывки чужих грёз.
Он никогда не пробовал на практике.
— Лорд Лиэм, — раздался голос от двери.
Принц обернулся. На пороге стоял старый наставник — Тэйрн, хранитель онейромантических искусств. Сгорбленный, с длинными седыми волосами, заплетёнными в семь кос, в мантии цвета ночного неба. Он был стар даже по эльфийским меркам — ему перевалило за тысячу. Говорили, он ходил по снам ещё до Раскола. Говорили, он видел то, что не должен был видеть ни один живой.
— Ты не спишь, — сказал Тэйрн.
— Не могу.
— Сегодня — можешь.
Лиэм нахмурился. Наставник подошёл ближе. В его руках был небольшой ларец из чёрного дерева, окованный серебром. Он поставил его на стол и открыл. Внутри, на бархате цвета индиго, лежали три предмета: серебряная чаша, маленький флакон с тёмной жидкостью и тонкая игла.
— Что это? — спросил Лиэм.
— То, что ты просил, — ответил Тэйрн. — Зелье для входа в Дримлэнд. Слёзы лунной девы, настоянные на полыни и корне сновидений. Одна капля — и твоё сознание отделится от тела. Игла — чтобы уколоть палец, если связь начнёт рваться. Боль вернёт тебя. Чаша — чтобы выпить.
Лиэм смотрел на флакон. Тёмная жидкость в нём почти не двигалась — густая, как ртуть.
— Сколько времени я смогу пробыть там?
— В Дримлэнде время течёт иначе. Час там — минута здесь. Но не обманывайся: час в Дримлэнде — это вечность для разума. Ты можешь потерять себя, если не будешь держаться за цель.
— Я не потеряю.
— Все так говорят, — Тэйрн покачал головой. — Слушай внимательно, принц. Когда ты войдёшь, ты увидишь серую страну. Там нет ни дня, ни ночи — только сумерки. Там бродят обрывки снов: чужие страхи, чужие желания, чужие жизни. Они будут тянуть тебя к себе. Не поддавайся. Ты ищешь одну нить. Серебряную. Она ведёт к ней.
— К Айрин Ферн.
— К тому, кто запечатал врата. Ты не знаешь, где она сейчас. Может быть, в лазарете. Может быть, дома. Может быть, уже мертва. Но её нить — самая яркая из всех, что ты когда-либо видел. Потому что она — ключ. Ключи светятся во снах, даже если спящий не подозревает об этом.
Лиэм сел на край ложа. Расшнуровал ворот рубахи. Взял флакон.
— Что я должен сделать, когда найду её?
— Ничего, — Тэйрн присел напротив, опираясь на посох из чёрного дерева. — Ты не можешь войти в её сон, пока она тебя не узнает. Ты можешь только смотреть. Слушать. Запоминать. В следующий раз — когда она тебя увидит и не испугается — нить станет прочнее. Тогда ты сможешь заговорить.
— А если она испугается?
— Тогда нить оборвётся. И ты вернёшься ни с чем. Возможно — с головной болью на неделю. Возможно — с чем-то похуже.
Лиэм кивнул. Он не боялся. Он уже не боялся ничего после того, как стоял на мосту и смотрел, как мальчишка с серыми глазами падает в чёрную воду. После того, как вернулся домой и узнал, что врата запечатаны его кровью. После того, как мать посмотрела на него и сказала: «Ты не справился».
Он не справился. Но он попробует снова.
Он откупорил флакон. Запах ударил в нос — горький, холодный, отдающий чем-то древним, как земля под курганом. Он вылил содержимое в чашу. Жидкость растеклась по серебряному дну, собралась в центре, заблестела.
— Пей быстро, — сказал Тэйрн. — И ложись. Как только закроешь глаза — считай до трёх. На счёт «три» ты уже не будешь здесь.
Лиэм поднёс чашу к губам. Выпил. Вкус был отвратительный — полынь, горечь, холод, что-то металлическое, как кровь. Он залпом осушил чашу до дна, поставил её на стол и лёг. Серебряный шёлк простыней холодил спину.
— Держись за цель, — услышал он голос Тэйрна, будто издалека. — Одна нить. Серебряная. Одна девушка. Айрин Ферн.
— Одна нить, — повторил Лиэм. — Айрин Ферн.
Он закрыл глаза.
Раз. Два. Три.
Мир не исчез. Он перевернулся.
Лиэм открыл глаза — и не увидел ничего. Ни потолка, ни звёздной карты, ни двух лун за окном. Только серую муть, бесконечную и плотную, как туман над болотом. Он стоял — вернее, чувствовал, что стоит, — хотя под ногами не было ничего твёрдого. Тела тоже не было. Только сознание. Только он сам — сгусток воли, искра, затерянная в серой пустоте.
«Дримлэнд», — подумал он. Слово прозвучало внутри, не снаружи.
Он осмотрелся. Вокруг медленно текли образы. Обрывки чужих снов — как разорванные страницы, плывущие по ветру. Вот женщина в белом платье бежит по полю, смеясь. Вот старик сидит у разбитого окна и смотрит на дождь. Вот ребёнок строит замок из песка, и волна смывает его. Каждый образ — чья-то жизнь. Чья-то душа. Лиэм протянул руку — нет, не руку, мысль, — и коснулся ближайшего обрывка. Его тут же захлестнуло чужим страхом: темнота, теснота, холод. Кто-то боялся замкнутого пространства. Лиэм отдёрнулся. Тэйрн был прав. Они тянут.
Он пошёл вперёд. Не ногами — намерением. Серый туман расступался перед ним, и в его глубине начинали мерцать нити.
Серебряные нити. Тысячи. Миллионы. Они тянулись во все стороны — тонкие, светящиеся, дрожащие. Каждая вела к спящему. Каждая — чей-то сон. Лиэм смотрел на них, и его охватывало отчаяние. Как найти одну среди миллионов?
Он вспомнил её лицо.
То, что он видел на мосту. Мальчишка — нет, девушка, переодетая мальчиком, — стояла на камнях, растрёпанная, мокрая от дождя. Клинок в левой руке. Правая висела плетью. Глаза — серые, как зимнее море. Губы сжаты в линию. В ней не было страха. Только ярость. Только упрямство. Только: «Я ещё здесь».
И кровь. Алая, густая. Она текла по камням, капала в чёрную воду. И руны на арке — те самые, древние, забытые — вспыхнули белым.
Лиэм сосредоточился на этом образе. Не на лице — на крови. На том, что делало её ключом. Тэйрн сказал: ключи светятся. Значит, её нить — самая яркая. Нужно искать не лицо, не имя — искать свет.
Он пошёл сквозь серый туман, и нити проплывали мимо, как водоросли в медленной реке. Одни тусклые, другие ярче. Он касался их — мысленно, как пальцами, — и каждая отзывалась чужим сном. Женщина ждёт мужа с войны. Мужчина пишет роман и боится, что его не поймут. Девочка мечтает танцевать на балу. Мальчик хочет стать рыцарем. Чужие жизни. Чужие мечты.
Но ни одна не горела белым.
Он шёл долго. Время в Дримлэнде действительно текло иначе — Лиэм не знал, час прошёл или вечность. Серый туман стал реже. Нити — ярче. Он начал различать в них оттенки: золотые, голубые, изумрудные. И среди них — одну.
Серебряную.
Она висела в пустоте, чуть в стороне от остальных, и пульсировала. Не светилась ровно, как другие, — мерцала. Как будто её владелец был между жизнью и смертью. Лиэм подошёл ближе. Нить была тонкая, почти прозрачная, но по ней пробегали искры. И где-то на другом её конце — там, за границей Дримлэнда, в мире людей, — спала девушка. Или умирала. Или и то, и другое.
Он коснулся нити.
Его накрыло. Не чужим сном — чужой болью. Такой острой, такой пронзительной, что Лиэм едва не закричал. Он почувствовал, как что-то рвёт его тело — не его, её тело, — как кровь заливает грудь, как левая нога немеет, как правая рука... её нет. Её вообще нет. Только пустота там, где была рука. И ещё одна пустота — там, где была нога. Он почувствовал холод. Он почувствовал, как чёрная вода смыкается над головой. Он почувствовал, как умирает.
И сквозь эту боль — голос. Тонкий, упрямый, яростный. Не вслух — внутри. Как мысль.
«Я ещё здесь. Я ещё держу мост».
Лиэм отшатнулся. Нить дрогнула, но не порвалась. Он смотрел на неё — серебряную, пульсирующую, едва живую. Она вела к ней. К Айрин Ферн. К девушке, которую он ранил на мосту. К ключу.
Он не мог войти в её сон. Она его не знала. Не видела. Не пустила бы. Но он мог смотреть. Мог слушать. Мог запомнить.
Он вгляделся в нить — в её глубину, в её свет. И увидел смутные образы. Комната. Потолок с трещиной. Окно, за которым шумит дождь. И она — лежит на кровати, смотрит в потолок, и на груди у неё — письмо. Не он написал его. Кто-то другой. Но она читает. И её губы шевелятся. Беззвучно.
Лиэм напрягся, пытаясь разобрать слова. Он не слышал. Но чувствовал. Чувствовал, как её сердце бьётся — медленно, тяжело, с перебоями. Чувствовал, как она борется. Не с врагом — с собой. С болью. С отчаянием. С темнотой, которая подступает со всех сторон.
Он хотел крикнуть. Хотел сказать: «Я здесь. Я нашёл тебя. Я приду. Я всё исправлю». Но не мог. Тэйрн предупреждал: пока она не узнает его, он — никто. Призрак. Тень в чужом сне.
Нить дрогнула сильнее. Лиэм почувствовал, как его собственное сознание начинает рваться — тонко, как паутина. Пора. Если он останется дольше, он не вернётся.
Он отпустил нить. Медленно, неохотно. И стал отступать. Серый туман снова сомкнулся вокруг него. Образы чужих снов поплыли мимо. Он больше не смотрел на них. Он держал в памяти только одно: серебряную нить. И девушку на кровати. И трещину в потолке. И письмо на её груди.
Он вернётся. Он найдёт её снова. В следующий раз — когда она будет спать. Не умирать. Спать. И тогда он заговорит.
Свет.
Лиэм открыл глаза. Потолок с звёздной картой. Две луны за окном. Тэйрн сидел рядом на стуле, держа в руке серебряную иглу — на кончике блестела капля крови.
— Ты вернулся, — сказал наставник.
— Вернулся, — прошептал Лиэм. Голос был хриплый. Голова раскалывалась. Тело болело, как будто он и вправду умирал на мосту.
— Нашёл?
— Нашёл.
— Она жива?
Лиэм помолчал. Потом ответил:
— Пока да. Но она... ей очень больно. И она очень одинока.
Тэйрн кивнул. Встал. Убрал иглу в ларец.
— Ты не сможешь вернуться к ней, пока она не заснёт спокойно. Сейчас её сон — агония. Тебе не пробиться.
— Знаю.
— Что будешь делать?
Лиэм сел. Серебряный шёлк прилип к вспотевшей спине. Он смотрел в окно — на две луны. Большую жёлтую и малую голубую. Они висели в чёрном небе, холодные и равнодушные.
— Ждать, — сказал он. — Искать. Найду способ.
— Терпение, принц. Лунные эльфы живут долго.
— Она — человек. Она не проживёт долго.
Тэйрн промолчал.
А Лиэм закрыл глаза и снова увидел серебряную нить. Тонкую. Пульсирующую. Едва живую.
«Я ещё здесь», — сказал он мысленно. Ей. Через миры. Через границы. Через невозможность.
И где-то далеко, в Ферн-холле, в комнате с трещиной на потолке, Айрин Ферн вздрогнула во сне. Ей ничего не снилось. Но на миг — на один короткий миг — ей показалось, что кто-то смотрит на неё. Кто-то, кого она не знает.
Она повернулась на бок. Письмо матери соскользнуло с груди и упало на пол.
А Лиэм всё смотрел в окно. И ждал.