Сцена. Мне 6 лет. Королевский посол. Уведомление. "Леди, мужайтесь, ваш муж погиб на Севере. Он исполнял свой долг Картографа до последней минуты". Я держусь за юбку матери и еще не понял, что отца больше нет.
В тот день солнце светило особенно ярко. Так не должно было быть. Когда приходят плохие вести, природа обязана сочувствовать — плакать дождём, хмуриться тучами, ёжиться ветром. А тут — золотой свет заливал гостиную, плясали пылинки в луче, пахло свежей выпечкой из кухни, и канарейка в клетке на подоконнике заливалась так, будто наступила весна.
Хотя была осень. И мне было шесть.
Я сидела на полу, на старом ковре с вытертым рисунком, и играла с деревянными солдатиками. Строила крепость. Отец обещал привезти мне из экспедиции новые фигурки — северных горцев, с мохнатыми шапками и кривыми саблями. Он всегда привозил мне что-то. Карту звёздного неба. Камешек с берега далёкой реки. Чучело диковинной птицы. А в этот раз обещал горцев.
Мама сидела у окна с вышиванием. Она была спокойна. Всегда спокойна. Даже когда отец уезжал в свои долгие экспедиции — на полгода, на год, — она держала спину прямо и говорила: «Ферны всегда возвращаются». И он возвращался. Пропылённый, обветренный, пахнущий чужими землями и дымом походных костров. Подхватывал меня на руки и кружил, кружил, пока комната не превращалась в карусель. А мама стояла в стороне и улыбалась.
Входная дверь хлопнула. Я подняла голову. Не отец — он всегда входил шумно, с порога кричал: «Эй, семейство Ферн, встречайте блудного картографа!» А тут — тишина. Только шаги. Тяжёлые. Медленные. Чужие.
В гостиную вошёл человек. Высокий, в тёмно-синем мундире с серебряным шитьём, в высоких сапогах, с гербом королевского дома на груди — солнце и циркуль. Лицо у него было неподвижное, как маска. Я видела такие лица у солдат на парадах — застывшие, неживые.
За ним вошла Марта, наша кухарка. Прижимала руки к груди. Глаза у неё были красные.
— Леди Ферн? — спросил человек.
Мама отложила вышивание. Медленно. Очень медленно. Встала. Спина прямая, подбородок поднят.
— Да. Я — леди Ферн.
Человек шагнул вперёд. Протянул ей конверт. Чёрный конверт с серебряной печатью — я таких никогда не видела. Обычные письма были белые или жёлтые, а это — чёрное.
— Леди, мужайтесь, — сказал он. Голос у него был сухой, казённый, как будто он зачитывал сводку погоды. — Ваш муж, сэр Генри Ферн, королевский картограф первого ранга, погиб на Севере. Он исполнял свой долг до последней минуты. Его Величество выражает глубочайшие соболезнования и благодарит за службу.
Тишина.
Канарейка заливалась. Пылинки плясали в солнечном луче. Я держала в руке деревянного солдатика с поднятой саблей и смотрела на чёрный конверт. Я не понимала слов. Вернее, понимала каждое по отдельности, но все вместе они не складывались.
«Погиб» — это как? Когда падают? Я падала, разбивала коленку, мама дула на неё и говорила: «Ничего, до свадьбы заживёт». Но отец — он большой. Он не падает. Он сильный. Он привозит горцев с мохнатыми шапками. Он не может...
— Как? — спросила мама. Голос у неё был такой же, как всегда. Ровный. Только я заметила, что вышивание она смяла в кулаке, и белая нитка обвилась вокруг пальцев, как паутина.
— Обвал в горах, — ответил посол. — Он составлял карту перевала. Пытался найти безопасный проход. Он спас десятки людей, прежде чем...
Он не договорил. Мама подняла руку.
— Достаточно. Благодарю вас.
Посол поклонился. Вышел. Марта заплакала — громко, в голос, как плачут простые женщины, те, кому не нужно держать спину. А мама стояла и смотрела на чёрный конверт.
Я встала. Подошла к ней. Вцепилась в её юбку — в ту самую, синюю с серебряной каймой, которую она надевала по праздникам. Сегодня не было праздника. Почему она надела её?
— Мама, — сказала я. — А когда папа вернётся?
Она опустила глаза. Посмотрела на меня. И тут я увидела, как её лицо — такое красивое, такое спокойное — трескается. Как старая фарфоровая чашка, которую я разбила прошлым летом.
— Никогда, — сказала она. И заплакала.
Я не заплакала сразу. Я просто стояла и смотрела. Смотрела, как моя мама — сильная, прямая, спокойная мама — оседает на пол, прижимает к груди чёрный конверт и плачет. Тихо. Страшно. Как раненый зверь.
Я обняла её. Обхватила руками за шею, прижалась щекой к её щеке, мокрой от слёз. Она пахла лавандой. Всегда пахла. Даже сейчас.
— Мамочка, — сказала я. — Не плачь. Я буду тебя защищать.
Она обняла меня в ответ. Крепко. До боли. И прошептала:
— Ты — Ферн, Айрин. Ты — всё, что у меня осталось. Запомни: Ферны не сдаются. Никогда.
— Никогда, — повторила я, ещё не понимая значения этого слова.
А потом пришла ночь. Меня уложили спать. Я лежала в своей кровати, смотрела в потолок и вдруг поняла. Поняла, что значит «никогда не вернётся». Никогда — это когда даже после ста ночей его не будет. Никогда — это когда горцы с мохнатыми шапками не приедут. Никогда — это когда его кресло в библиотеке останется пустым. Навсегда.
Я заплакала. Тихо, чтобы мама не услышала. Уткнулась в подушку и плакала, плакала, пока не уснула.
Мне снился Север. Горы, белые от снега. Обвал. Камни летят вниз, в пропасть. И отец — я видела его спину, его старый зелёный плащ, его картографический планшет за плечом. Он стоял на краю и смотрел на меня. Улыбался.
— Папа! — кричала я. — Папа, вернись!
Но он только покачал головой. И шагнул в пропасть.
Я проснулась в слезах. За окном было темно. Канарейка спала, накрытая платком. В соседней комнате было тихо — мама больше не плакала. Или плакала, но беззвучно, как плачут жёны погибших картографов.
А на стуле, рядом с кроватью, лежал мой деревянный солдатик. С поднятой саблей. Я взяла его. Сжала в кулаке.
— Я буду картографом, — прошептала я. — Как папа. Я пойду на Север. Я найду перевал. Я...
Что «я» — я не знала. Но обещание было дано. Солдатик молчал. Луна за окном светила.
А на следующий день мама вышла к завтраку с прямой спиной. С заплаканными глазами, но с прямой спиной. Она больше не плакала при мне. Никогда.
И я тоже. Почти.