...и никто из нас не знал.
Ни лунный принц, стоящий у окна под двумя лунами и впервые пробующий на вкус моё имя. Ни мать, прижимающая меня к груди и выбирающая — сын или дочь, мальчик или девочка, какую половину спрятать, какую показать миру. Ни отец, целующий меня в лоб и дающий мне имя — Айрин, среднего рода, подходит и тому, и другой. Ни я сама, спящая в колыбели и видящая во сне горы.
Никто не знал.
А началось всё за сто лет до моего рождения. В тот день, когда леди Изабель Ферн — первая женщина-картограф, гордость рода, светоч науки — стояла в Зале Совета Дневных Чертогов и смотрела в глаза эльфийскому принцу.
Она была уже немолода. Серебро в волосах, морщины у глаз — карты, которые она чертила, состарили её раньше времени. Но спина прямая, взгляд твёрдый. Ферны не гнутся.
— Леди Изабель, — произнёс принц Дневных. Его звали Кайэль, и он был старше, чем человеческая цивилизация. — Вы просите невозможного. Карта Дневных Чертогов не может быть передана людям. Это наша святыня.
— Я не прошу передать, — ответила Изабель. — Я прошу позволить мне скопировать её. Собственноручно. Для Королевской Библиотеки. Для будущих поколений.
— Для людей? — в голосе принца звенел лёд.
— Для всех. Для людей, для эльфов, для тех, кто придёт после нас. Миры связаны, принц Кайэль. Я знаю это. Я видела карту Трёх Миров в подземельях вашего дворца — вы думали, я не найду? Я картограф. Я нахожу всё.
Принц побледнел. Карта Трёх Миров была тайной из тайн. Даже среди эльфов о ней знали единицы.
— Вы не понимаете, о чём просите, — сказал он. — Есть вещи, которые не должны быть нанесены на бумагу. Границы, которые нельзя пересекать. Знания, которые убивают.
— Знания не убивают, — отрезала Изабель. — Убивают те, кто их скрывает.
Она развернулась и ушла. Спина прямая, шаг твёрдый. Каблуки стучали по мраморному полу, как молоточки по клавишам. Принц Кайэль смотрел ей вслед. Он был уязвлён. Он был восхищён. Он был влюблён — уже много лет, безнадёжно, тайно. Изабель Ферн была смертной. Ей оставалось жить лет двадцать, от силы тридцать. Ему — вечность.
Но она выбрала не его.
Она выбрала человека. Простого архитектора из столицы — тёзку какого-то там моста, неважно. Она вышла за него замуж, родила детей, продолжила род Ферн. А принц Кайэль остался в своих Чертогах — с разбитым сердцем, с уязвлённой гордостью и с любовью, которая за сто лет не угасла, а превратилась в яд.
И когда до него дошла весть, что леди Изабель умерла — тихо, в своём поместье, в окружении внуков, — он не заплакал. Эльфы не плачут. Он поднялся на самую высокую башню Дневных Чертогов, туда, куда не залетают птицы и не доходят облака, и выкрикнул в пустоту слова.
Не заклинание. Не ритуал. Просто слова. Но когда эльфийский принц, проживший пять тысяч лет, бросает слова в ветер — ветер слушает.
— Ты выбрала смертного, — сказал он. — Ты выбрала его кровь. Так пусть же кровь твоего рода никогда не будет знать покоя. Пусть она раздвоится. Пусть каждый потомок твой будет ни мужчиной, ни женщиной — а обоими сразу. Пусть ищут себя. Пусть прячутся. Пусть не знают мира в своей собственной плоти. Пусть это проклятие лежит на роду Ферн, пока...
Он осёкся. Хотел сказать «пока не придёт тот, кто снимет его». Но гордость не позволила. И он бросил:
— Пока стоит этот мир.
Ветер подхватил слова. Луна — была всего одна, жёлтая, — задрожала. Где-то далеко, в Ферн-холле, новорождённый внук Изабель зашёлся в плаче. У него было крошечное тельце, и под пелёнкой, о которой никто не знал, кроме повитухи, скрывались оба признака. Мальчик и девочка. Сын и дочь.
Проклятие начало действовать.
Сто лет оно шло по роду Ферн. Не каждому — через поколение, через два. Иногда затихало. Иногда вспыхивало снова. Те, кого оно касалось, учились прятаться. Учились бинтовать грудь или, наоборот, скрывать мужские черты. Учились жить на границе, в промежутке, в зазоре между «он» и «она». Некоторые сходили с ума. Некоторые становились великими — потому что видели мир с двух сторон одновременно.
Изабель умерла, не узнав о проклятии. Принц Кайэль умер через триста лет — его убила собственная магия, обратившаяся против него. Перед смертью он хотел снять проклятие, но не смог. Слова, брошенные в ветер, назад не берут.
А род Ферн жил.
И вот, в ночь зимнего солнцестояния, когда граница между мирами истончилась, родилась я. Ещё одно звено в цепи. Ещё один ребёнок с двумя именами — мужским и женским, — который будет всю жизнь прятаться. Который полюбит двух эльфов и не сможет выбрать. Который закроет врата и откроет их снова.
Никто не знал.
Но где-то далеко, в Лунном Королевстве, старый прорицатель поднял голову от чаши с лунной водой и прошептал:
— Она родилась. Последняя из рода Ферн. Та, на ком проклятие либо сломается, либо исполнится до конца.
— Что это значит? — спросил юный Лиэм.
— Это значит, что она умрёт, не родив детей, — ответил прорицатель. — Или родит того, кто изменит всё.
Лиэм долго молчал. Потом сказал:
— Я найду её.
— Ты уже нашёл, — прорицатель усмехнулся. — Ты стоишь и смотришь на луны. Она родилась в этот самый миг. Ты почувствовал.
И Лиэм промолчал. Потому что это была правда.
А в Ферн-холле мать укачивала меня на руках и не знала, что её дочь-сын — не просто особенность природы. Что я — проклятие, ставшее даром. Или дар, ставший проклятием. Что моя жизнь будет короткой и яркой, как вспышка магния над чертёжным столом.
Что я умру, не дожив до тридцати, на залитой кровью площади, пришпиленная к креслу арбалетным болтом.
Или нет.
Этого не знал никто. Даже ветер.