Я вспоминаю Лиэма и наши ночи в Царстве Грёз. Его руки, его улыбку, его нежность.
Я вспоминаю Сая в царстве яви. Его руки, его терпение, его заботу.Я люблю Лиэма, люблю мужчину. Я благодарна Саю, его заботе и...
... Меня пробирает внезапная дрожь. Я вспоминаю самый первый день, когда Сай нанялся в мне сиделкой...
...и меня пробирает дрожь. Не от холода — от воспоминания, которое я гнал от себя три года. Запирал в самый дальний чулан сознания, заваливал другими мыслями, другими образами. Но сейчас, в утреннем свете, оно прорывается. Яркое. Чёткое. Как будто вчера.
Тот день.
Я только что выписался из госпиталя. Нет, не выписался — меня выписали. Как списанный инвентарь. «Герой войны, кавалер Серебряной Звезды, — писали в бумагах, — более не годен к службе. Рекомендовано содержание в семейном поместье за счёт короны». Содержание. Как скотину. Как сломанную мебель.
Меня привезли в Ферн-холл — старый дом, который я не видел с детства. Родители умерли, брат погиб на той же войне. Слуги разбежались. Осталась только Марта — дальняя родственница то ли кухарки, то ли экономки, она встретила меня на крыльце, всплеснула руками и заплакала.
А я не мог плакать. Я вообще мало что мог. Лежал на носилках, смотрел в потолок и думал: вот и всё. Вот и всё, Айрин. Ты прожил двадцать три года — половину из них на войне — и теперь будешь лежать здесь, пока не умрёшь. Счастливой старости.
Марта не справлялась. Я был тяжёлым — не телом, телом как раз лёгким, слишком лёгким после всего, что отрезали. Но неподъёмным в своей беспомощности. Меня нужно было переворачивать, мыть, кормить с ложечки, выносить судно. Марта была пожилой женщиной с больной спиной. Она плакала каждый день — не от жалости ко мне, от собственного бессилия.
— Нужна сиделка, — сказала она на третий день. — Я дала объявление. Может, кто откликнется.
Откликнулись. Трое. Первая — толстая крестьянка, которая с порога заявила, что за такие деньги будет приходить раз в три дня и никаких «деликатных процедур». Вторая — сухонькая старуха, которая посмотрела на меня, перекрестилась и ушла, бормоча что-то про сглаз. Третьим пришёл он.
Я помню, как скрипнула дверь. Как изменился воздух в комнате — стал плотнее, прохладнее, как перед грозой. Как пахнуло травами и чем-то ещё, незнакомым, чужим. Я скосил глаза к двери — повернуть голову сам не мог, шея ещё болела.
Он стоял на пороге. Высокий. Худой. Светлые волосы стянуты в хвост, одет просто — серая рубаха, тёмные штаны, дорожный плащ. Но что-то в нём было не так. Слишком прямо держит спину. Слишком плавно движется. Слишком... яркие глаза. Серые, как галька, но в них — искры.
— Господин Айрин? — спросил он. Голос низкий, ровный, с лёгким акцентом, который я не смог опознать.
— Это я, — прохрипел я. — А вы...
— Меня зовут Сай. Я по объявлению. О сиделке.
Я помню, как хмыкнул. Зло. Горько.
— Сиделка — это женщина. Вы — мужчина.
— Я заметил, — сказал он. Без улыбки. — Это проблема?
— Вы... — я сглотнул. Говорить было трудно. — Вы кто вообще? По вам видно, что вы не из крестьян. Не из горожан. Вы... вы дворянин? Что вы забыли в этой дыре?
— Я много где был, — ответил он. — И много что забыл. Вам нужна помощь. Я могу помочь.
— Почему? — спросил я. Уже тише. Потому что в его голосе было что-то, что заставляло слушать.
Он помолчал. Подошёл ближе. Сел на корточки у моей кровати — так, чтобы его глаза оказались на одном уровне с моими. Я впервые увидел его лицо так близко. Уши... уши были чуть заострённые. Волосы — слишком светлые, почти белые, но не седые. И эти глаза. Серые, как зимнее море.
— Я был там, — сказал он. — На Тёмной Заводи. Я видел, как вы стояли на мосту. Я... я не мог вмешаться тогда. У моего народа запрет. Но я видел. Я запомнил.
— Вы... вы эльф, — прошептал я.
— Да.
— Дневной? Лунный?
— Дневной.
Я закрыл глаза. В голове плыло. Эльфы не вмешиваются в людские войны. Это закон. Но он говорит, что видел меня там. Что он... запомнил?
— И поэтому вы здесь? — спросил я, не открывая глаз. — Из-за... чего? Жалости? Долга? Любопытства?
Он молчал так долго, что я уже решил — ушёл. Но потом почувствовал его ладонь на своей. Настоящей, скрюченной, почти бесполезной. Ладонь была тёплая. Очень тёплая.
— Из-за вас, — сказал он.
Я открыл глаза. Он смотрел на меня. И в его взгляде было что-то, отчего у меня перехватило горло. Не жалость. Не долг. Не любопытство.
— Я не понимаю, — прошептал я.
— Я знаю, — сказал он. — Это не важно. Важно, что я здесь. И я останусь, если позволите.
— Но... я... — я посмотрел на себя. На культю ноги. На обрубок руки. На всё своё жалкое, изломанное тело. — Посмотрите на меня. Я инвалид. Я ничего не могу. Я даже до ветра сам сходить не могу. Вы будете... вытирать меня? Менять простыни? Кормить с ложки? Вы — эльф, древний, благородный, а я...
— А вы — Айрин из рода Ферн, — перебил он. — Кавалер Серебряной Звезды. Последний, кто держал мост. И я не собираюсь вас жалеть. Я собираюсь вам служить.
— Но почему?
Он чуть сжал мои пальцы. И сказал:
— Потому что я ждал вас двести сорок лет. И нашёл.
Я не понял тогда. Решил — бред, эльфийские заморочки, высокий штиль. Может, у них так принято — искать себе подопечных среди героев. Может, это какой-то религиозный обет. Я не стал спрашивать. Потому что он уже взял с тумбочки чашку с водой, поднёс к моим губам — и его рука не дрожала. И вода была прохладная, и он держал чашку ровно столько, сколько нужно. И смотрел на меня. Так, как никто не смотрел с того дня, как я проснулся в лазарете и увидел, что у меня больше нет ног.
Он смотрел на меня как на человека.
Вот что это было. Не на калеку. Не на героя. Не на обрубок. На меня.
— Хорошо, — сказал я тогда. — Оставайтесь.
И он остался.
Я вспоминаю, как учился сидеть заново. Как он держал меня за плечи, когда меня рвало от боли и натуги. Как он придумал систему ремней, чтобы фиксировать меня в вертикальном положении. Как он заказал у эльфийского мастера протезы — не деревяшки, а настоящие, тонкой работы, с резьбой и механическими суставами. Как он учил меня пользоваться ими.
— Не спеши, — говорил он. — Не злись. Тело слушается не сразу. У тебя новое тело. Дай ему время.
— Это не моё тело, — огрызался я. — Моё осталось на том мосту.
— Твоё — здесь, — говорил он. — Всё, что от тебя осталось, — здесь. И этого достаточно.
Я злился. Я ненавидел его за это спокойствие. Я швырял в него вещи — всё, что попадалось под руку. Чашку. Книгу. Ложку. Он уворачивался молча. Подбирал то, что разбилось. Приносил новое. Ни разу не повысил голоса.
Однажды я запустил в него протезом — тем самым, который он с таким трудом заказал. Попал в лицо. У него пошла кровь. Он вытер её рукавом, поднял протез, положил на стол и сказал:
— Если тебе нужно кого-то ударить — бей. Но не ломай вещи. Вещи не виноваты.
И тогда я заплакал. Впервые после войны. Я ревел, как ребёнок, захлёбываясь, икая, размазывая слёзы по лицу. А он сидел рядом и молчал. Не обнимал. Не утешал. Просто был. И когда я затих, сказал:
— Вот так. Теперь легче.
И был прав.
...Я открываю глаза. Я всё ещё в кресле, у окна, в утреннем свете. Сая нет — он пошёл за письмом. Но я всё ещё чувствую его ладонь на своей. Тёплую. Надёжную. Ту, что была со мной все эти три года.
Я думал, что люблю Лиэма. Я правда люблю Лиэма. Его смех, его нежность, наши танцы под лунами страны теней. Он дал мне то, чего у меня не было — мечту. Он показал, что я могу быть не только обрубком. Что я могу быть принцессой. Что я могу танцевать.
Но Сай... Сай дал мне другое. Он дал мне реальность. Трудную, грязную, болезненную — но реальность, в которой я могу сидеть, есть, читать, думать, дышать. Он дал мне моё тело — не то, о котором я мечтал, а то, которое есть. И показал, что его достаточно.
Лиэм любит меня целой. Той, кем я была до войны. Той, кем я могу стать снова.
Сай любит меня такой, какая я есть. Искалеченной. Беспомощной. Злой. Плачущей. Настоящей.
И я не знаю, что важнее. Я не знаю, что такое любовь. Может быть, я и не пойму никогда. Но одно я знаю точно: когда Сай вернётся с письмом, когда я прочитаю то, что Лиэм написал ему — я должна буду решить.
И я решу.
Скрип двери. Шаги. Сай входит с конвертом в руках — серым, не лунным, обычным. Протягивает мне.
— Вот, — говорит он. — Читай.
И я читаю.