Сцена. Мне 6 лет. Королевский посол. Уведомление. "Леди, мужайтесь, ваш муж погиб на Севере. Он исполнял свой долг Картографа до последней минуты". Я держусь за юбку матери и еще не понял, что отца больше нет.
КАНОН (1 вариант)
Мама не плакала.
Вот что я запомнила. Посол стоял на пороге — высокий, в чёрном мундире с серебряным шитьём, с восковой печатью на свитке, — и читал слова, которые должны были её сломать. «Леди Ферн, мужайтесь. Ваш супруг, сэр Эдвард Ферн, королевский картограф, погиб на Северном рубеже. Он исполнял свой долг до последней минуты. Его Величество выражает вам и вашему сыну глубочайшие соболезнования...»
Мама слушала. Прямая, как свеча. Лицо белое, но спокойное. Пальцы сжимали дверной косяк — только это и выдавало.
А я держалась за её юбку.
Мне было шесть. Юбка была синяя, шерстяная, с вышитыми по подолу цветами — мелкими, бледно-голубыми, как незабудки. Я запомнила эти цветы. Я стояла, вцепившись в них обеими руками, и смотрела на посла. На его блестящие сапоги. На капли дождя, стекающие с его плаща. На печать — красный сургуч, оттиск королевского герба.
Я не понимала слов. «Погиб». Что значит «погиб»? Отец уехал два месяца назад. Он поцеловал меня в макушку и сказал: «Я вернусь, малыш. Привезу тебе карту Севера. Там такие горы — выше неба». Я ждала карту. Я каждый день спрашивала маму, когда папа вернётся. Она отвечала: «Скоро». И вот теперь этот человек в чёрном говорит — «погиб». Это значит, он не вернётся? Совсем?
— Благодарю вас, — сказала мама, и голос её не дрогнул. — Вы можете передать Его Величеству, что род Ферн принимает эту жертву. Мой муж знал, на что шёл.
— Леди Ферн... — посол замялся. Он явно ожидал слёз. Рыданий. Обморока. Все ожидали. — Если вам что-нибудь нужно...
— Мне ничего не нужно. У меня есть сын.
Она опустила руку и коснулась моей головы. Я подняла лицо. Мама смотрела на меня сверху вниз, и в её глазах было что-то огромное, чего я не понимала. Не грусть. Не боль. Что-то другое. Как будто она передавала мне что-то — без слов, одним взглядом.
— Айрин, — сказала она. — Пойдём.
Дверь закрылась. Посол ушёл. Мы остались в холле — вдвоём, под старым портретом деда, в тишине, которую нарушал только стук дождя по крыше.
Мама опустилась на колени. Взяла меня за плечи. Посмотрела в глаза.
— Ты понял, что сказал этот человек?
— Папа... — прошептала я. — Папа не приедет?
— Нет.
— Совсем?
— Совсем.
Я помолчала. В горле рос горячий комок, но я не давала ему вырваться. Ферны не плачут. Я не знала тогда, откуда у меня эта мысль. Наверное, мама внушала её мне с рождения — без слов, как дышат.
— Как он... как он погиб?
Мама провела ладонью по моей щеке.
— Он рисовал карту, — сказала она. — Северный рубеж. Там, где горы смыкаются с ледником. Он шёл с отрядом, и на них напали. Твой отец не был воином, у него был только перо и циркуль. Но он встал впереди — потому что картограф всегда идёт первым. Он указывает путь.
— Его убили? — мой голос дрогнул.
— Да.
— Ему было больно?
Мама запнулась. Я увидела, как дёрнулся её подбородок. Но она справилась.
— Картографы говорят: если умираешь на Севере, холод забирает боль. Ему не было больно. Он просто уснул. И ему снятся горы. Всегда будут сниться горы.
Я кивнула. В шесть лет я ещё верила в это. В то, что мёртвым снятся горы. В то, что холод забирает боль. В то, что папа просто уснул и когда-нибудь, может быть, проснётся.
Вечером мама зажгла свечу в нашей маленькой часовне. Мы встали перед алтарём — она, прямая и строгая, и я, всё ещё вцепившаяся в её юбку. Она молилась. Я повторяла за ней слова — старые, на языке, которого не знала, которому она меня учила. «Свете тихий... свете вечный...»
А потом она взяла с алтаря книгу. Не молитвенник — толстый том в тёмном переплёте. Я узнала его. «Атлас северных земель». Тот самый, который отец обещал привезти мне. Только это был не новый — старый, с потрёпанными страницами, с пометками на полях.
— Это папин? — спросила я.
— Да. Он брал его с собой. Его нашли в его сумке.
Она раскрыла атлас. Я увидела карту — горы, ледники, реки, извивающиеся, как змеи. Всё было нарисовано от руки, с невероятной тщательностью. А в углу — подпись. «Э. Ферн».
— Вот здесь, — мама провела пальцем по горному хребту, — вот здесь он был, когда это случилось. Видишь эту точку? Это последнее место, которое он нанёс на карту.
Я смотрела на точку. Крошечная, едва заметная. Последняя точка. Последнее место, где был папа.
— Он хотел, чтобы ты это увидела, — сказала мама. — Он всегда говорил: «Мой сын будет картографом. Он увидит то, что не успел увидеть я».
И тогда я заплакала. Не потому, что поняла смерть. А потому, что поняла: папа верил в меня. Даже там, на Севере, в холоде, с пером в руке, он думал обо мне.
Мама не утешала. Просто прижала меня к себе и дала выплакаться в синюю юбку с незабудками. А когда я затихла, она сказала:
— Ферны не плачут долго, Айрин. Ферны встают и идут дальше. Запомни это.
Я запомнила.
На следующий день я попросила маму научить меня читать карты.
Через год я уже чертила свои первые линии.
Ещё через год — знала наизусть все горные хребты Западного континента.
А ещё через много лет, когда я стояла на Тёмной Заводи, истекая кровью, и держала мост против лунных призраков, я вдруг вспомнила ту точку на карте. Последнюю точку отца. И подумала: «Я увидела больше, чем он. Я пошла дальше. Но я бы всё отдала, чтобы он был рядом».
Но папы не было. Был только атлас. И долг. И карта, которую я ещё не дочертила.