Сцена. Рождение Айрин. Как в сказке - принесла царица в ночь не то сына, не то дочь. Айрин Ферн рождается интерсекс ребенком. Кроме мальчиковой писи у него/неё есть женское лоно...
Ночь, когда я родилась, была самой длинной в году.
Зимнее солнцестояние. Старая повитуха потом рассказывала Марте, а Марта — много лет спустя — мне: такие ночи не для родов. В такие ночи граница между мирами истончается, духи предков спускаются к воде, а лунные тени танцуют на снегу. Леди Ферн, моя мать, мучилась двенадцать часов. Схватки то начинались, то затихали, будто ребёнок внутри неё не мог решиться выйти наружу.
— Он не хочет, — шептала повитуха. — Чует что-то.
— Глупости, — отвечала мать, стиснув зубы. — Это просто роды.
Но это были не просто роды.
Когда я наконец появилась на свет — маленькая, красная, сморщенная, с копной мокрых чёрных волос, — повитуха взяла меня на руки и замерла. Она смотрела. Слишком долго смотрела. А потом перевернула меня, провела пальцами, нахмурилась.
— Что? — спросила мать, приподнимаясь на локтях. — Что не так?
Повитуха молчала. Она была старой, очень старой — она приняла на этом свете больше младенцев, чем деревьев в саду Ферн-холла. Она видела мёртвых и живых, синих и жёлтых, сросшихся и разъединённых. Но такого не видела никогда.
— Ну?! — голос матери стал резким, требовательным. — Говори.
— Леди Ферн, — произнесла повитуха медленно, — у вас... необычный ребёнок.
— Что значит «необычный»? Он жив? Здоров?
— Жив. И дышит. И кричит — слышите? Хороший крик, здоровый. Но...
Повитуха оглянулась на дверь. За дверью, в коридоре, ждал сэр Эдвард — мой отец. Он метался из угла в угол, и шаги его отдавались в тишине дома, как удары сердца.
— Говори, — повторила мать.
Повитуха развернула пелёнку. Показала.
— Вот, — сказала она. — Мужской орган. Но ниже... — её палец указал на второе отверстие, маленькое, скрытое складкой кожи. — Женское лоно.
Мать долго смотрела. Молча. Потом взяла меня из рук повитухи — сама, хотя у неё ещё дрожали руки после родов. Прижала к груди. Я орала — требовательно, сердито, как будто возмущалась, что меня вытащили из тёплой тьмы в этот холодный, шумный мир.
— Тихо, тихо, — прошептала мать. — Тихо, маленький. Тихо, маленькая.
Она не знала, как ко мне обращаться. И я её не винила.
— Нужно сказать сэру Эдварду, — пробормотала повитуха.
— Нет.
— Но, леди Ферн...
— Нет. Я скажу сама. Позже. А пока... — мать прикрыла глаза. В комнате горели свечи — целый лес свечей, потому что роженице нужен свет. Тени плясали на стенах. За окном выл ветер. — А пока дай мне побыть с моим ребёнком.
Повитуха вышла. Мать осталась одна. Я сосала грудь — жадно, умело, как будто уже знала, что в этом мире надо бороться за каждый глоток. Она смотрела на меня. На мои чёрные волосы. На мои глаза — они были ещё мутные, новорождённые, но ей казалось, что они смотрят осмысленно. Что я всё понимаю.
— Кто ты? — прошептала она. — Сын? Дочь? И то, и другое? Или ни то, ни другое?
Я не ответила. Я сосала молоко.
Мать заплакала. Не от горя — от страха. От того, что мир жесток, а она уже любила меня больше жизни. От того, что она не знала, как защитить меня от этого мира. От того, что она знала — придётся выбирать. Назвать меня мальчиком или девочкой. Спрятать одну половину и выставить напоказ другую.
Через час в комнату вошёл отец. Мать сама позвала его — тихо, без свидетелей. Он сел рядом с кроватью. Посмотрел на меня — спящую, завёрнутую в одеяло. Потом на жену.
— Эдвард, — сказала она. — Наш ребёнок... у него оба признака.
Отец моргнул. Он был картографом, человеком точных наук. Он привык, что у всего есть название, координаты, классификация. Но здесь координат не было. Здесь была terra incognita — неизведанная земля, которую не нанесёшь на карту.
— Оба? — переспросил он.
— Да. Мальчик и девочка. Одновременно.
Он долго смотрел на меня. Потом снял очки, протёр их — нервный жест, мать знала его с первых дней брака. Снова надел. Снова посмотрел.
— И что это значит? — спросил он.
— Не знаю, — честно ответила мать. — Повитуха говорит — такое бывает. Редко, но бывает. В старые времена таких детей считали благословением. Или проклятием. Смотря кто как посмотрит.
— А ты как смотришь?
Мать взяла его за руку. Сжала крепко — так, что побелели костяшки.
— Я смотрю как мать. Это наш ребёнок. И он прекрасен.
Отец кивнул. Потом наклонился и поцеловал меня в лоб. Я спала и не почувствовала.
— Нужно решить, — сказал он тихо. — Кем он будет. По документам. Для внешнего мира.
— Мальчиком, — сказала мать. — Мужчине проще. Мужчину возьмут в Академию. Мужчине откроют дороги. А девочке... — она запнулась. — Девочке пришлось бы прятаться всю жизнь.
— Она и так будет прятаться.
— Но меньше. Меньше, Эдвард.
Отец долго молчал. За окном выл ветер, и снег бился в стёкла, и где-то далеко, на Севере, уже поднимались горы, которые мне предстояло нанести на карту. Но это будет потом. Через много лет.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Пусть будет сын. Айрин. В честь твоего отца.
— Айрин, — повторила мать. — Имя подходит и мальчику, и девочке. Умно.
— Я картограф. Я обязан быть точным.
Они улыбнулись друг другу — устало, тревожно, но вместе. И в этот миг я открыла глаза. Говорят, новорождённые не умеют фокусировать взгляд. Но мать клялась потом, что я посмотрела прямо на неё. И что в моих глазах — серых, как у всех Фернов, — она увидела благодарность. Или понимание. Или просто отблеск свечи. Кто теперь разберёт?
— Здравствуй, Айрин Ферн, — сказал отец. — Добро пожаловать в этот мир. Он сложный. Но ты справишься.
Я зевнула. И уснула.
А наутро повитуха оформила документы. В графе «пол» написали «мужской». В графе «имя» — «Айрин Эдвард Ферн». Чиновник в ратуше поставил печать, даже не взглянув на младенца. Миру стало всё равно.
Но мать помнила. И отец помнил. И где-то далеко-далеко, в Лунном Королевстве, куда не дотягиваются карты людей, две луны взошли над серебряным лесом, и старый прорицатель сказал юному принцу: «Она родилась. Та, что закроет врата. Та, что откроет врата. Та, что не мужчина и не женщина, а целое».
Принц ничего не ответил. Ему было сто пятьдесят лет — для лунного эльфа почти детство. Он стоял у окна и смотрел на две луны.
— Как её зовут? — спросил он наконец.
— Айрин, — ответил прорицатель. — Айрин Ферн.
— Айрин, — повторил принц, пробуя имя на вкус. — Красиво.
Он ещё не знал, что полюбит меня. Что я полюблю его. Что между нами встанут война, кровь, смерть и другой эльф, с серыми глазами, который тоже полюбит меня. Он просто стоял и смотрел на луны.
А я спала в своей колыбели. И мне снились горы.