Сцена: первая общественная баня/Помывка в академии. Для всех... В теории
Первая общественная баня в Академии была обязательной.
Нам объявили об этом в конце первой недели: «Все кадеты первого курса проходят санитарную обработку. Завтра, после утреннего построения, банный корпус. Явка обязательна. При себе иметь мыло и сменное бельё». Я стояла в строю и чувствовала, как земля уходит из-под ног.
Общественная баня. Где все раздеваются. Где все моются вместе. Где нет отдельных кабинок, нет закутков, нет возможности спрятаться.
— Ферн, ты чего? — Даррен толкнул меня локтем, когда строй распустили. — Ты белый, как мел.
— Ничего, — ответила я. — Всё нормально.
— Ты боишься бани? — он хмыкнул. — Серьёзно? Ты, который на фехтовании всех уделал, боишься помывки?
— Я не боюсь. Просто... я не люблю общественные бани.
— А кто их любит? — он пожал плечами. — Но это ж армия, Ферн. Привыкай. Завтра все пойдём, и через месяц уже забудешь, что стеснялся.
Через месяц. Если бы всё было так просто. Я не спала всю ночь. Лежала с открытыми глазами, смотрела в потолок и прокручивала в голове варианты. Сказаться больной? Но лазарет проверяет каждый случай, и симуляция на первой неделе — верный способ вылететь. Пойти и надеяться, что никто не заметит? Но как не заметить бинты на груди? Как не заметить то, чего у других мальчиков нет?
К утру я ничего не придумала.
Банный корпус стоял на отшибе — старое каменное здание с запотевшими окнами и трубой, из которой валил пар. Внутри пахло мокрым деревом, щёлоком и чем-то кислым. Мы выстроились в предбаннике, и сержант — пожилой, с седыми усами и голосом, способным перекричать пушечный залп, — объявил правила: раздеться здесь, вещи сложить на лавки, в мыльную заходить по пять человек, мыться быстро, не плескаться, не ржать.
— Вопросы? — рявкнул он.
Вопросов не было. У меня колотилось сердце.
Кадеты начали раздеваться. Мундиры, рубахи, штаны — всё летело на лавки с армейской небрежностью. Даррен стащил рубаху через голову, оставшись в одних подштанниках, и покосился на меня:
— Ты чего застыл? Раздевайся.
— Сейчас.
— Опять стесняешься? — он хмыкнул. — Брось, Ферн, никто на тебя смотреть не будет. У всех свои проблемы. У меня вон прыщ на заднице — я ж не переживаю.
— У тебя прыщ на заднице? — невольно переспросила я.
— Метафорически, — он подмигнул и спустил подштанники.
Я отвернулась. Не потому что стеснялась его — его я уже видела. Потому что тянула время. Пальцы не слушались. Я расстегнула мундир. Сняла его. Сложила на лавку — аккуратно, не как все. Взялась за край рубахи. Замерла.
Вокруг меня кадеты раздевались, смеялись, шутили, пихали друг друга. Кто-то рассказывал пошлую историю про баб и баню. Кто-то жаловался, что вода опять холодная. Обычная суета. Обычная жизнь. Для них. Для меня — момент, когда решается всё.
— Ферн, ты уснул? — окликнул меня кто-то из парней.
Я сжала зубы. Стянула рубаху.
Бандаж был на месте. Плотная льняная лента, трижды обмотанная вокруг груди. Под рубахой его не было видно. Без рубахи он бросался в глаза сразу — белая полоса на голом теле, как повязка на раненом.
— Ого, — присвистнул Даррен. — А это что?
— Травма, — сказала я. Голос звучал ровно. Почти. — Старая. Рёбра. Врач сказал носить.
— На помывку тоже?
— Тоже.
— Больно?
— Иногда.
Он посмотрел на меня. Его зелёные глаза на мгновение стали серьёзными — он что-то почувствовал. Но не стал допрашивать. Просто кивнул.
— Ладно. Пошли мыться.
Мы зашли в мыльную — горячий пар, деревянные лавки, каменный пол, скользкий от воды. Кадеты тёрли друг другу спины, брызгались, оттирали грязь первой учебной недели. Я встала в углу, спиной к стене, и быстро, насколько могла, намылилась. Бандаж намок, но держал. Никто не смотрел. Никто не спрашивал. Все были заняты собой.
А потом кто-то сказал:
— Ферн, помоги спину потереть.
Я замерла. Даррен. Он стоял ко мне спиной, с мочалкой в руке, и ждал. Обычная просьба. Обычная банная взаимопомощь. Отказаться — значило привлечь внимание.
— Давай, — сказала я и взяла мочалку.
Пока я тёрла его спину, он молчал. Потом, не оборачиваясь, тихо сказал:
— Если что — я рядом.
Я не ответила. Но он понял.
Через полчаса мы вышли из бани. Чистые, распаренные, с мокрыми волосами. Я оделась быстро, первой, и ждала Даррена у выхода. Он вышел, хлопнул меня по плечу и сказал:
— Жить можно.
— Можно, — согласилась я.
Мы пошли в казарму. Никто не узнал. Никто не заметил. Бандаж под мундиром был невидим. Я выдохнула.
Вечером, лёжа в кровати, я думала: это была первая баня. Но будут ещё. Каждую неделю. Весь первый год. И второй. И третий. Каждый раз — страх. Каждый раз — ложь. Каждый раз — надежда, что никто не увидит.
Но в ту ночь я уснула спокойно. Потому что впервые почувствовала: я справлюсь. Не просто выживу. Справлюсь.
А Даррен Коул, который ничего не знал, но всё понимал, уже тогда был моим другом. Настоящим.