Изувеченную Айрин Ферн притаскивают в госпиталь армии. Он(а) без сознания, практически мертва.
Никакого Сая пока нет. Это не христианский, а митраистический сеттинг.
Палатка военно-полевого госпиталя была набита ранеными, как мешок — зерном. Стоны, крики, запах гниющей плоти и карболки, дым масляных ламп, чад жаровен. Хирурги работали без перерыва вторые сутки — битва у Тёмной Заводи выкосила три полка, и те, кто уцелел, заполнили собой всё: койки, носилки, просто тюфяки на полу. Людей не хватало. Лекарей не хватало. Надежды не хватало.
Меня притащили под утро.
Двое обозных солдат втащили носилки и сгрузили их прямо на пол, у входа — потому что мест уже не было, а я была слишком тяжела. Не телом — телом я как раз была легка, слишком легка для взрослого мужчины. Тяжела была безнадёжностью. Один из солдат, пожилой, с седыми усами, перекрестился — не привычным знамением, а древним, митраистическим: коснулся лба, солнечного сплетения, левого плеча, правого. Призвал Свет Неугасимый в свидетели.
— Этого куда? — спросил второй, молодой, безусый.
— К мертвецам, — ответил седоусый. — Он не жилец.
— Дышит вроде.
— Дышит. Но это ненадолго.
Я дышала. Действительно дышала — хрипло, с бульканьем, с кровавыми пузырями на губах. Правая рука — та, что была рассечена Лунным Клинком, — висела на лоскутах кожи. Левая нога — раздроблена, не гнулась, неестественно вывернута. Ожоги. Порезы. Ушибы. Я пролежала в ледяной воде Тёмной Заводи несколько часов, прежде чем поисковая команда наткнулась на тело. Они думали — труп. Труп и есть, только ещё тёплый.
— Жалко, — сказал молодой. — Молодой совсем. Может, позвать кого?
— Кого? — седоусый обвёл палатку рукой. — Ты видишь тут кого-то, у кого есть время на безнадёжных? Тут те, кого ещё можно спасти, по углам гниют. А этот... — он посмотрел на меня. На моё лицо — белое, заострившееся, с чёрными волосами, облепившими лоб. На мои награды — Серебряная Звезда, ещё блестевшая на груди. — Постой-ка. Это же лейтенант Ферн.
— Тот самый? С моста?
— Он самый. Герой, мать его.
Повисла пауза. Где-то в глубине палатки закричал раненый — ему пилили ногу без наркоза, эфир кончился ещё вчера. Кричал и звал мать. Ему не отвечали.
— Тащи к Морриган, — решил седоусый. — Если кто и возьмётся за безнадёжного, то только она. И скажи — герой. Она любит героев.
Меня подняли. Понесли. Я ничего не чувствовала — витала где-то под потолком палатки, смотрела сверху на своё изломанное тело, на солдат, на кровь, капавшую с носилок на утоптанную землю. Я не знала, жива ли я. Мне было всё равно.
Морриган была старой. Очень старой — никто в госпитале не знал, сколько ей лет. Говорили, она служила ещё при отце нынешнего императора. Говорили, она родом из Дневных Чертогов — не то полукровка, не то изгнанница. Говорили, она разговаривает с мёртвыми и поэтому не боится живых. Она была хирургом — лучшим в этом лазарете, а может, и во всей армии. Но бралась она только за тех, кого другие списывали.
— Что у нас? — спросила она, не оборачиваясь. Она стояла у стола, залитого кровью, и мыла руки в медном тазу. Вода была красной.
— Лейтенант Ферн, госпожа Морриган, — выпалил молодой солдат. — С Тёмной Заводи. Говорят, он держал мост три дня. Один против лунных.
Морриган обернулась.
У неё было лицо, которое не забывают. Острое, как у всех эльфов, но со старческими морщинами, глубокими, как русла высохших рек. Глаза — серые, почти белые, с огромными зрачками. Волосы, когда-то светлые, стали цвета пепла и были стянуты в тугой узел на затылке. На шее — амулет Митры: бык, пронзённый мечом, и солнце, восходящее из его крови. Древний символ. Говорили, она сама его отлила из серебра павшего эльфийского витязя.
— Ферн? — переспросила она. — Из тех Фернов?
— Так точно. Герой. Серебряная Звезда.
— К демонам Звезду, — отрезала она. — Кладите на стол. Живо.
Меня переложили. Стол был жёсткий, холодный, липкий от чужой крови. Лампа над ним качалась, и свет метался по потолку, как пойманная птица. Морриган склонилась надо мной. Её пальцы — длинные, узловатые, удивительно быстрые — пробежались по моему телу. Шея. Грудь. Живот. Рука. Нога.
— Плохо, — сказала она. — Очень плохо. Руку — долой. Ногу — долой. Лёгкое пробито, но с этим можно жить. Потеря крови... — она приподняла мне веко, заглянула в глаз. — Смерти нет. Ещё нет. Но будет. Если ничего не делать — к закату отойдёт.
— Возьмётесь? — спросил седоусый.
Морриган не ответила. Она смотрела на меня. Не на раны — на лицо. На серые глаза, которые были точной копией её собственных. На скулы. На линию подбородка. Она знала. Она видела — не глазами, а чем-то иным. Чутьём старой эльфийской крови. Или материнским инстинктом, который не умирает даже у тех, кто никогда не рожал.
— Все вон, — сказала она. — Оба. И занавесьте вход. Меня не беспокоить, пока не выйду.
Солдаты вышли. Морриган осталась одна. Она зажгла ещё лампу — не масляную, а какую-то другую, с синеватым пламенем. Поставила в изголовье. Потом достала из-под стола ящик с инструментами — пилы, ножи, иглы, зажимы. И ещё один ящик, маленький, окованный серебром. Из него она извлекла амулет — такой же, как у неё на шее: бык, меч, солнце. Только старше. Тёмный от времени.
— Свет Неугасимый, — прошептала она, кладя амулет мне на грудь. — Прими эту жертву. Как бык пролил кровь, чтобы взошло солнце, так этот воин пролил кровь, чтобы другие жили. Не дай ему уйти.
Она взяла пилу.
И остановилась.
Потому что в этот момент я открыла глаза. Впервые за много часов. Мутный, плывущий взгляд. Но я увидела её. Увидела свет лампы. Увидела пилу в её руке. И улыбнулась.
— Вы... — прохрипела я. — Вы похожи на мою маму.
Морриган дрогнула. Пальцы, державшие пилу, сжались до белых костяшек. Она смотрела на меня — на девочку, притворяющуюся мальчиком, на умирающего героя, на потомка Фернов. И что-то в её старом, уставшем сердце перевернулось.
— Не разговаривай, — сказала она грубо. — Береги силы.
— Не надо пилу, — прошептала я. — Я ещё... я ещё танцевать хочу.
— Ты и так будешь танцевать, — ответила Морриган. — Не так, как раньше. Но будешь. Я обещаю.
И опустила пилу.
Позже, много позже, когда я очнулась после операции — без руки, без ноги, но живая, — она сидела рядом. В палатке было тихо. Раненые спали. Где-то далеко гремела гроза — первая весенняя гроза, как будто мир решил смыть с себя кровь.
— Ты знала? — спросила я тихо. — Про меня?
— Что ты — не мальчик?
— Да.
— Знала, — сказала она. — Я многое знаю. Я старая.
— И что теперь?
Морриган пожала плечами. Достала трубку — длинную, эльфийскую, с чашечкой из вишнёвого дерева. Закурила. Дым пах травами.
— Теперь ты будешь жить, — сказала она. — Это всё, что имеет значение.
— Я калека.
— Ты живая. Остальное — детали.
Она курила и смотрела на меня. А я смотрела в потолок палатки и думала: странно. Я потеряла почти всё. Но эта чужая женщина — эта старая эльфийская хирург с амулетом Митры — сказала, что я буду танцевать. И я ей поверила.
За стенами палатки гремел гром. Солнце Неугасимое вставало над горизонтом, разгоняя тьму. Где-то далеко, в Лунном Королевстве, принц Лиэм стоял у окна и смотрел на две луны, не зная, что я выжила. А где-то ещё дальше, в Дневных Чертогах, эльф по имени Сай собирал вещи в дорогу, повинуясь странному зову, которого сам ещё не понимал.
Они все придут ко мне. Позже.
А пока была только я. И Морриган. И амулет Митры на моей груди. И обещание танца.