Опиши сцену, в которой принц Лиэм узнает от матери (наблюдавшей забоем через Око Грёз), что мальчишка, которого он не убил на мосту, истекая кровью, укрепил врата Темной Реки.
Важно: в этот миг Лиэм и Айрин еще не знакомы.
Лунный дворец, покои королевы Мириэль. Час после битвы.
Лиэм вошёл, всё ещё в доспехах. Серебряная броня была забрызгана кровью — не его, чужой. Человеческой. Той, что текла по камням Тёмной Заводи, смешиваясь с дождём и чёрной водой. Он не стал переодеваться. Не стал умываться. Мать вызвала его сразу, как только он вернулся через врата — ещё не открытые, но приоткрытые на волос, достаточно, чтобы просочиться.
Он знал: разговор будет тяжёлым.
Королева Мириэль полулежала на высоком ложе, усыпанном подушками цвета индиго. Болезнь иссушила её — некогда прекраснейшая из лунных владычиц теперь казалась тенью самой себя. Кожа, прежде сиявшая как перламутр, стала серой. Глаза, фиалковые, как у сына, выцвели до блёклой сирени. Только пальцы, длинные и тонкие, ещё сохраняли былое изящество — они сжимали край шёлкового покрывала, и Лиэм заметил, как побелели костяшки.
— Матушка, — он склонил голову, прижав руку к груди. — Я вернулся.
— Я знаю, — голос её был тих, но твёрд. — Я видела.
Она указала на Око Грёз.
Око висело в воздухе посреди покоев — огромная сфера из лунного хрусталя, оправленная в серебряную вязь. Сейчас оно ещё светилось остаточным сиянием, и в глубине его медленно гасли образы. Дождь. Мост. Чёрная вода. И фигура на мосту — тонкая, в простом человеческом доспехе, с мечом в левой руке (правая висела плетью). Фигура, которая отказывалась умирать.
Лиэм отвёл взгляд.
— Я не убил его, — сказал он. — Я ранил. Тяжело. Но он... он всё равно встал.
— Я знаю, — повторила Мириэль. — Я видела, как он встал. И я видела, что случилось потом.
Она взмахнула рукой, и Око ожило. Образы задрожали, сворачиваясь в спираль, — и развернулись заново. Теперь Лиэм увидел то, что пропустил. Он уже покинул мост, уводя своих витязей, когда мальчишка — совсем мальчишка, щуплый, черноволосый, с серыми, как зимнее море, глазами — упал в воду. Он не просто упал. Его ударили в спину. Чем — Лиэм не разобрал. Копьё? Заклинание? Не важно.
Важно было другое.
Вода под мостом вскипела. Чёрная, маслянистая, она вдруг пошла кругами — и в этих кругах Лиэм увидел то, чего не видел никогда. Врата. Настоящие врата — не та щель, через которую он провёл свой отряд. Огромная арка из живого камня, увитая рунами, которые светились то золотом, то серебром, то алым. Арка дрожала. Арка пела — низким, утробным гулом, от которого звенело в зубах. Арка открывалась — медленно, со скрежетом, как будто тысячелетние петли проворачивались впервые за вечность.
А потом мальчишка ударился о воду.
И его кровь — человеческая, алая, густая — растеклась по поверхности, смешиваясь с чёрной водой. И руны на арке вспыхнули — не золотом, не серебром, не алым, а белым. Ослепительно белым, как будто сама суть мира крикнула: «НЕТ».
Врата захлопнулись.
Гул оборвался. Арка погасла. Вода перестала кипеть. И только круги расходились по поверхности — медленные, затихающие.
— Он запечатал их, — прошептал Лиэм. — Снова.
— Да, — голос матери был сух, как осенние листья. — Ты знаешь, кто он?
— Какой-то офицер. Командир. Он назвал своё имя, но я... — Лиэм осёкся. — Я не запомнил. Он был просто врагом. Одним из многих.
— Он не просто враг, — Мириэль прикрыла глаза. — Он — Ферн.
— Ферн?
— Род Ферн. Древняя людская кровь, замешанная на крови Перворождённых. Это они запечатали врата в прошлый раз, тысячу лет назад. Изабель Ферн — та самая картограф, которую проклял твой прадед. Помнишь историю?
Лиэм помнил. Позор рода. Проклятие, брошенное в спину смертной женщине, которая посмела нанести на карту священные земли. С тех пор Лунный двор делал вид, что этой истории не существует. Изабель Ферн. Значит, мальчишка — её потомок. Её кровь.
— Ты понимаешь, что это значит? — спросила Мириэль.
Лиэм понимал. Врата не открыть, пока жив запечатавший. Или пока его кровь не прольётся снова — добровольно, осознанно, как ключ в замке.
— Я мог убить его, — сказал он тихо. — Там, на мосту. Он стоял на коленях. Я ударил... я ударил не в сердце. Я пожалел его.
— Пожалел? — брови Мириэль взметнулись вверх. — Ты — принц Лунного Королевства. Ты не имеешь права жалеть.
— Он был храбр, — Лиэм сжал кулаки. — Он дрался один против двадцати. Он пел. Он смеялся. Он не сдался, даже когда я... — он коснулся своего меча. Лунный Клинок всё ещё был в ножнах, но ему казалось, что лезвие жжёт бедро. — Я не смог.
Мириэль долго смотрела на сына. Око Грёз медленно гасло, и последнее, что отразилось в нём — лицо мальчишки. Острое, бледное, с чёрными волосами, облепившими лоб. Глаза серые, как зимнее море. Губы сжаты в тонкую линию. Он падал в воду, и в его глазах не было страха. Только упрямство. Только: «Я ещё здесь. Я ещё держу мост».
— Запомни это лицо, — сказала Мириэль. — Оно может стать твоей погибелью. Или спасением.
— Что ты хочешь сказать?
— Врата запечатаны сильнее, чем прежде. Его кровь не просто закрыла их — она укрепила печать. Я чувствую это отсюда, из дворца. Весь Лунный мир чувствует. Реки мелеют. Леса сереют. Моя болезнь... — она не договорила. Лиэм и так видел.
— Я найду его, — сказал он.
— Зачем? Чтобы убить?
Лиэм молчал.
Око погасло совсем. В покоях стало темно — только синие огоньки светильников дрожали на стенах. Мириэль откинулась на подушки. Её дыхание было тяжёлым, свистящим.
— Ты не сможешь его убить, — произнесла она. — Я знаю тебя, мой мальчик. Ты слишком мягок. Слишком... человечен. Поэтому я покажу тебе другой путь.
— Какой?
— Сны, — сказала Мириэль. — Ты пойдёшь к нему через сны. Узнаешь его. Может быть, полюбишь. Может быть, он полюбит тебя. И тогда он откроет врата добровольно. Без принуждения. Без крови.
— Это низко, — сказал Лиэм.
— Это политика.
— Это манипуляция.
— Это выживание, — отрезала Мириэль. — Ты хочешь, чтобы наш народ умер? Хочешь, чтобы я умерла? Тогда продолжай играть в благородство.
Лиэм опустил голову. Он знал, что мать права. Он знал, что выбора нет. Но где-то глубоко внутри, под серебряной бронёй, под королевским долгом, под вековой усталостью — что-то дрогнуло. Что-то похожее на стыд.
— Я пойду к нему, — сказал он. — Но не для того, чтобы манипулировать. Я пойду, чтобы понять.
— Понимай, — Мириэль прикрыла глаза. — Только помни: он — ключ. А ключ не должен становиться целью. Иначе ты потеряешь и ключ, и себя.
Лиэм поклонился. Вышел из покоев. Доспехи звенели при каждом шаге, и этот звон казался ему похоронным.
Всю ночь он не спал. Стоял у окна, смотрел на две луны и думал о мальчишке с серыми глазами. О том, как тот стоял на мосту — раненый, измученный, но не сломленный. Как он встал, когда должен был упасть. Как он запечатал врата собственной кровью, даже не зная об этом.
«Кто ты? — думал Лиэм. — Айрин Ферн. Я запомнил. Я не забуду».
А где-то далеко, в человеческом госпитале, пропахшем карболкой и страданием, Айрин Ферн открыла глаза. Правая рука — та, что была разрублена Лунным Клинком, — горела огнём. Врачи говорили: не спасти, придётся резать. Она смотрела в потолок и думала: «Я держала мост. Сколько смогла. Я держала мост». И ни о каком лунном принце она не думала. Она вообще о нём не помнила — только лицо, прекрасное и печальное, мелькнуло перед внутренним взором и исчезло.
Она ещё не знала, что он придёт. Во сне. Что они встретятся. Что полюбят.
Пока — только кровь. Только боль. Только мост.
И где-то в глубине её спящего сознания, там, где ещё не родились сны, тихо прозвучали слова древнего проклятия. А может, благословения. Слова, которые связали два рода — Ферн и Лунную Стрелу — задолго до того, как Айрин и Лиэм появились на свет.
Слова, которые только начинали разворачиваться.
Мне это всё не нравится, этот кусок я напишу сам.