Второе путешествие к Айрин едва не закончилось для принца Лиэма окончательной смертью. Чувствуя, что она умирает, он рискнул поделиться с ней жизненной силой и чуть не погиб...
Второй раз он вошёл в Дримлэнд через семь дней.
Всю неделю Лиэм почти не спал. Он лежал в своих покоях, смотрел в потолок и ждал. Тэйрн приходил дважды в день — проверял пульс, заглядывал в глаза, качал головой. «Ты истощён, принц. Не ходи. Дай себе время». Лиэм кивал. И не слушал.
На восьмую ночь он выпил зелье снова.
Дримлэнд встретил его той же серой мутью — но теперь она казалась плотнее, тяжелее. Или это он сам стал слабее. Лиэм не знал. Он шёл вперёд, раздвигая туман намерением, и нити чужих снов плыли мимо, как водоросли. Он не смотрел на них. Он искал одну.
Серебряную.
Она нашлась там же, где он оставил её в прошлый раз — чуть в стороне от остальных, в пустоте. Но теперь она почти не светилась. Тусклая, серая, как всё вокруг. Лиэм похолодел. Он коснулся нити — осторожно, мысленно, как касаются раненой птицы.
И его накрыло.
Боль. Холод. Пустота. Не такая, как в прошлый раз, — глубже. Раньше она кричала, боролась, держала мост. Теперь она молчала. Просто лежала и умирала. Медленно, тихо, как гаснет свеча.
Лиэм чувствовал её тело. Точнее, то, что от него осталось. Культя правой ноги — воспалённая, горячая, гноящаяся. Культя левой — ниже колена, тоже плохо. Обрубок правой руки — выше локтя, повязка пропиталась сукровицей. Левая рука — скрюченная, негнущаяся, но живая. И где-то внутри — лёгкое, пробитое, заросшее, но не до конца. Оно свистело при каждом вдохе.
Она умирала. Не от ран — раны заживали. От чего-то другого. От того, что внутри не осталось сил. Она просто... сдалась.
«Нет, — подумал Лиэм. — Нет. Не смей».
Он не знал, что делать. Тэйрн не учил его этому. Онейромантия — искусство наблюдения, не вмешательства. Но Лиэм не мог просто смотреть. Не мог стоять в сером тумане и чувствовать, как она уходит.
Он потянулся.
Не мыслью — глубже. Тем, что было под мыслью. Тем, чем он дышал. Тем, чем жил. Своей жизненной силой — той самой, что течёт в эльфах тысячелетиями, что делает их бессмертными, что горит в них ровным серебряным огнём.
Он не знал, как это делается. Он просто сделал. Представил, как серебряная нить, соединяющая их в Дримлэнде, натягивается — и по ней, от него к ней, течёт свет. Тепло. Жизнь.
И полилось.
Сначала — по капле. Потом — ручьём. Лиэм чувствовал, как уходит его сила. Как тускнеет его собственный свет. Как серебро в его крови становится серым. Он не останавливался. Он думал о ней. О девушке, которая пела на мосту. Которая смеялась в лицо смерти. Которая не сдалась. Он не позволит ей сдаться сейчас.
Нить дрожала. Свет от него перетекал к ней — медленно, мучительно, как кровь из вскрытой вены. Лиэм чувствовал, что слабеет. Что Дримлэнд вокруг него бледнеет. Что его собственное сознание начинает рваться — там, где тонко.
«Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Ты должна выжить».
Он не знал, слышит ли она его. Не знал, чувствует ли. Но свет тёк. И где-то на другом конце нити — в комнате с трещиной на потолке, в Ферн-холле, — девушка вздрогнула. Её дыхание, хриплое и прерывистое, вдруг стало глубже. Ровнее. Щёки тронул слабый румянец.
А Лиэм падал.
Свет уходил быстрее, чем он успевал его отдавать. Он чувствовал, как серебряная нить становится всё тоньше — и не потому, что она рвётся, а потому, что он сам истончается. Как он становится прозрачным. Как Дримлэнд растворяет его.
«Тэйрн... — пронеслось в голове. — Тэйрн, помоги...»
Но Тэйрн был в другом мире. А здесь был только серый туман, серебряная нить и девушка на другом её конце, которой он отдал слишком много.
Он не помнил, как вернулся.
Очнулся в своих покоях, на полу. Не на ложе — на холодном мраморе, лицом вниз. Кто-то перевернул его. Тэйрн. Старый наставник стоял на коленях рядом, держал его запястье, считал пульс. Лицо у Тэйрна было белее обычного.
— Идиот, — сказал он тихо. — Мальчишка. Глупый, безрассудный идиот.
Лиэм попытался улыбнуться. Губы не слушались.
— Она... жива?
— Жива. — Тэйрн отпустил его руку, сел на пятки. — Едва. Ты отдал ей почти всё, что у тебя было. Ещё немного — и ты бы не вернулся. Ты понимаешь это? Ты бы умер там. В чужом сне. Тебя бы похоронили здесь, а твоё сознание осталось бы в Дримлэнде. Навсегда.
— Она жива, — повторил Лиэм. Это было важнее.
Тэйрн смотрел на него долго. Потом вздохнул.
— Жива. Но ты — нет. Точнее, почти нет. Три месяца, принц. Три месяца полного покоя. Никакой магии. Никаких снов. Никаких зелий. Иначе ты не восстановишься.
— Три месяца? — Лиэм прикрыл глаза. — Я не могу ждать три месяца.
— Можешь. И будешь. Иначе всё, что ты сделал, окажется напрасным. Она выживет — но без тебя. Потому что тебя не станет.
Лиэм лежал на полу и смотрел в потолок. Звёздная карта расплывалась перед глазами. Он думал о ней. О девушке с серыми глазами. О том, как её дыхание стало ровнее, когда он отдал ей свет. Как румянец тронул щёки. Как она — на секунду — перестала умирать.
Он спас её. Чуть не погиб, но спас.
— Тэйрн, — позвал он.
— Что?
— Я видел её. Во второй раз. Она... — он замолчал, подбирая слова. — Она красивая. Даже сейчас. Даже изломанная.
Тэйрн ничего не ответил. Он помог принцу подняться, уложил его на ложе. Укрыл серебряным шёлком. Поставил у изголовья чашу с водой.
— Спи, — сказал он. — Просто спи. Без снов. Без зелий. Просто спи.
Лиэм закрыл глаза. И впервые за долгое время — уснул. Глубоко, без сновидений. Как ребёнок.
А где-то в Ферн-холле, в комнате с трещиной на потолке, Айрин Ферн открыла глаза. Впервые за три дня — осознанно. Она не знала, почему вдруг стало легче. Не знала, чей свет горит у неё в груди. Не знала, что кто-то — далеко, в стране с двумя лунами, — только что чуть не умер ради неё.
Она просто лежала и дышала. И дышать было не так больно.
Марта вошла с чашкой бульона. Увидела её открытые глаза — и выронила чашку.
— Господин Айрин! Вы... вы очнулись!
— Очнулась, — прошептала Айрин. И сама не поняла, почему сказала «очнулась», а не «очнулся».
Где-то в глубине её снов, в серой стране, куда она не могла попасть, серебряная нить всё ещё дрожала. Тонкая. Слабая. Но живая.