Много ночей спустя, много снов спустя я решилась. Я вступила на мост во сне, я вошла во мглу. Я пересекла реку...?
(Пиши от лица Айрин Ферн)
...и остановилась.
Мост был каменный. Старый. С низкими перилами, с мхом на стыках, с трещинами, в которых блестела роса. Я знала этот мост. Не отсюда — не из яви. Из сна. Из того сна, который снился мне много ночей подряд: серебряный лес, чёрная река, скамья под дубом. И кто-то, кого я не видела, но чувствовала. Кто ждал.
Я стояла на середине моста и смотрела вниз.
Вода была чёрная. Не мутная — прозрачная, как стекло. Видно было дно: камни, гладкие, обточенные веками, и рыбы — серебряные, тонкие, как лезвия. Они плавали медленно, не спеша, и от их движения по воде шли круги.
Я опустила взгляд на свои руки.
Обе. Целые. Настоящие. Левая — та, что была изувечена, скрючена, как птичья лапа, — теперь была прямой. Пальцы длинные, сильные. Правая — та, которой у меня не было вовсе, — тоже была здесь. Я сжала кулаки. Разжала. Пошевелила пальцами. Всё работало. Всё было моим.
Я посмотрела на ноги.
Обе. Целые. Я стояла на камнях моста босиком, и камень был прохладный, но приятный. Я переступила с ноги на ногу. Потом ещё раз. Потом сделала шаг. Ещё шаг. Я шла. Сама. Без кресла. Без протезов. Без чужой помощи.
Я засмеялась. Тихо, неуверенно. Смех прозвучал странно — я давно не слышала своего смеха. Он был высокий. Девичий. Я и забыла, что он такой.
— Я сплю, — сказала я вслух. Голос тоже был мой — но не тот, которым я говорила в яви. Тот был низкий, нарочно огрублённый. Этот был мягче. Чище. — Это сон. Я сплю в своей комнате. На кровати. С трещиной на потолке.
Но сон не рассеялся. Мост не исчез. Река текла. Лес шумел. И где-то там, за мостом, на другом берегу, — кто-то ждал.
Я пошла вперёд.
Камень под ногами был тёплый. Не как в яви — там камень холодный, серый, равнодушный. Здесь он был живой. Я чувствовала его всей ступнёй. Каждую трещинку, каждую выбоину. Я шла и думала: вот так, значит, ходят. Вот так чувствуют землю. Я забыла. За три года забыла.
За мостом начинался лес.
Серебряные стволы — тонкие, высокие, как свечи. Листва — не зелёная, а серебристо-серая, и сквозь неё пробивался свет. Не солнечный — лунный. Две луны висели над лесом. Большая жёлтая и малая голубая. Я видела их во снах. Много ночей подряд. Но сейчас они были ближе. Ярче. Настоящее.
Я вошла в лес.
Трава под ногами была мягкая, прохладная. Я шла и оставляла следы — глубокие, тёмные, на серебристой поверхности. Следы. Мои следы. Я обернулась. Они тянулись за мной — цепочка отпечатков босых ног. Я стояла и смотрела на них, как на чудо.
— Ты пришла.
Голос.
Я замерла. Он был негромкий — низкий, глубокий, с лёгкой хрипотцой. Мужской. Молодой. И — знакомый. Не из яви. Из снов. Из тех снов, где я танцевала. Где я была принцессой. Где кто-то держал меня за руки и называл звёздочкой.
Я обернулась.
Он стоял под дубом. Не под серебряным — под тёмным, с чёрным стволом и серебряными листьями. На скамье. Той самой скамье, которую я видела во снах. Он сидел, но когда я обернулась — встал.
Высокий. Темноволосый. Глаза — фиалковые, с серебристыми искрами. Я видела эти глаза. Давно. На мосту. В дождь. Когда он ударил меня в плечо, и я упала в чёрную воду.
Я отступила на шаг.
— Ты, — выдохнула я.
— Я, — сказал он.
— Ты... ты был там. На мосту. Ты ранил меня.
— Да.
— Ты убил моих людей.
— Да.
— Ты...
Я замолчала. Слова кончились. Я стояла в серебряном лесу, целая, здоровая, с двумя руками и двумя ногами, и смотрела на того, кто сделал меня калекой. На того, кто приходил ко мне во снах. На того, кто ждал меня на скамье под дубом.
— Ты знал, что я приду? — спросила я.
— Я надеялся.
— Зачем? Зачем ты построил всё это? — я обвела рукой лес, реку, мост. — Зачем?
Он сделал шаг ко мне. Я не отступила.
— Потому что я хотел, чтобы ты увидела, — сказал он. — Не тот мост. Не ту кровь. Не ту боль. Я хотел, чтобы ты увидела то, что могло бы быть. То, что будет. Если ты позволишь.
— Что будет?
— Мы. — Он сказал это просто. Без пафоса. Без мольбы. — Ты и я. Здесь. В мире, где ты целая. Где ты танцуешь. Где ты смеёшься. Где никто не называет тебя калекой. Где ты — просто ты.
Я смотрела на него. На его лицо. На его руки — длинные, тонкие, безоружные. На его глаза — фиалковые, с искрами. И где-то глубоко внутри, под слоями боли, под шрамами, под тремя годами ненависти к себе, что-то дрогнуло.
— Я не знаю тебя, — сказала я.
— Знаешь, — ответил он. — Ты просто ещё не помнишь.
— Как тебя зовут?
Он помолчал. Потом сказал:
— Лиэм.
Имя упало в тишину, как камень в воду. Я знала это имя. Не из яви. Из снов. Из тех снов, где я танцевала под двумя лунами. Где кто-то держал меня за руки. Где кто-то называл меня звёздочкой. Где я была счастлива. Я забыла эти сны, когда проснулась. Но теперь — вспомнила.
— Лиэм, — повторила я. — Ты — тот, кто приходил ко мне. Много ночей. Я не видела тебя. Но чувствовала.
— Да.
— Почему я не видела тебя?
— Потому что ты не была готова. Ты умирала. Я не мог войти. Я мог только... — он запнулся. — Я отдал тебе часть себя. Чтобы ты выжила.
Я вспомнила. Ту ночь, когда мне вдруг стало легче. Когда дыхание выровнялось. Когда румянец тронул щёки. Я не знала, почему. Думала — Марта. Думала — бульон. Думала — просто время.
— Это был ты, — сказала я.
— Да.
— Ты чуть не умер. Ради меня. Ты меня не знаешь. Я тебя не знаю. Ты ранил меня. Ты убил моих людей. И ты чуть не умер, чтобы я жила.
— Да.
— Почему?
Он подошёл ближе. Остановился в шаге. Я чувствовала его запах — травы, дождь, что-то серебряное. Что-то чужое. Что-то родное.
— Потому что ты — моя звёздная сестра, — сказал он. — Потому что мы связаны. Задолго до того, как родились. Задолго до того, как встретились на мосту. Потому что я искал тебя всю жизнь. И нашёл. И не отпущу.
— Я — человек, — сказала я. — Я — калека. Я — проклятая. У меня нет ни рук, ни ног. Я...
— Здесь у тебя есть всё, — он обвёл рукой лес. — Здесь ты целая. Здесь ты — та, кем должна была быть. И я построю для тебя этот мир. Уже строю. Каждую ночь. Камень за камнем. Дерево за деревом. Пока ты не сможешь остаться здесь навсегда.
Я смотрела на него. На лес. На реку. На мост. На свои руки. На свои ноги. На своё тело — целое, живое, моё.
— Я не знаю, — сказала я. — Я не знаю, кто я. Я не знаю, чего хочу. Я не знаю, можно ли тебе верить.
— Я не прошу верить, — сказал он. — Я прошу просто... быть. Здесь. Со мной. Сегодня. В этом сне. А завтра — решим.
Он протянул руку. Длинную, тонкую, безоружную. Я смотрела на неё. На свою собственную — целую, здоровую, настоящую. И медленно, нерешительно, вложила свою ладонь в его.
Его пальцы сомкнулись. Тёплые. Очень тёплые.
— Пойдём, — сказал он. — Я покажу тебе лес. И реку. И дом, который я начал строить. Он ещё не готов. Но будет.
— Дом?
— Для тебя. Для нас. Если захочешь.
Я не ответила. Я просто пошла. Босиком по серебряной траве. Держа за руку того, кто когда-то меня ранил. Того, кто чуть не умер ради меня. Того, кто звал меня звёздочкой.
Я не знала, чем это кончится. Не знала, проснусь ли я снова в своей комнате с трещиной на потолке. Не знала, увижу ли его завтра. Не знала, смогу ли когда-нибудь простить.
Но я шла. И это было больше, чем я делала за последние три года.