Очень хорошо, но сцена совершенно не каноничная. Ведь начало истории это
"... представляю себя рядом с ним, моим принцем, моим женихом, Лиэмом. Это... возбуждает.
Его шутки, его улыбка, наши игры под лунами страны теней. Его руки, его поцелуи.
Я, кажется, влюбилась. "
то есть такого сильного осознания еще нет, Айрин КАЖЕТСЯ. Беда в том, что сны она помнит нечётко и это надо написать...
Ты права. Канон есть канон. Переписываю.
Дом рос.
Я не знала, как он это делает — Лиэм не объяснял, а я не спрашивала. Но каждую ночь, когда я засыпала в своей комнате с трещиной на потолке и открывала глаза в серебряном лесу, дом становился больше. Сначала это был просто навес — четыре столба и крыша. Потом появились стены — белые, гладкие, как лунный камень. Потом окна — высокие, узкие, с резными рамами. Потом крыльцо. Потом сад вокруг — с цветами, которых не бывает в яви: серебряными розами, голубыми лилиями, травой, светящейся в темноте.
Лиэм строил его для меня. Я знала это. Он не говорил прямо, но я знала. Каждую ночь он ждал меня на мосту, брал за руку и вёл к дому. И каждую ночь я видела что-то новое. Иногда — целую комнату. Иногда — просто скамью в саду или фонтан во дворе. Он не торопился. Он строил медленно, вдумчиво, как будто вырезал каждую деталь из цельного куска дерева.
Я привыкла. К лесу. К реке. К дому. К нему. К его рукам — тёплым, длинным, безоружным. К его голосу — низкому, спокойному. К его глазам — фиалковым, с искрами. Я даже начала забывать, что он — тот, кто ранил меня на мосту. Или не забывать — просто перестала об этом думать. Здесь, в Либросе, не было моста. Не было крови. Не было боли. Был только лес. Только дом. Только мы.
А потом мы поссорились.
Я не помню, с чего началось. Помню только, что это было вечером — если в Либросе бывает вечер. Две луны висели низко, и свет их был странный — жёлто-голубой, смешанный, как будто кто-то разлил по небу два разных вина и они растеклись по краям. Мы сидели на крыльце. Я — на ступеньках, подобрав ноги. Он — рядом, на перилах, свесив одну ногу.
— Ты никогда не рассказываешь о себе, — сказала я. — О своём мире. О своей жизни. О том, кто ты.
— Ты не спрашивала.
— Я спрашиваю сейчас.
Он помолчал. Посмотрел на луны. Потом сказал:
— Я — принц. Наследник Лунного Королевства. Моя мать — королева Мириэль. Она умирает. Мой отец мёртв. Я — единственный сын. Я должен спасти свой народ.
— Спасти от чего?
— От вымирания. Наш мир угасает. Реки магии иссякли. Врата между мирами закрыты. Мы задыхаемся.
— И ты хочешь открыть врата.
— Да.
— Как?
Он замолчал. Я посмотрела на него. Его лицо — прекрасное, спокойное — вдруг стало жёстким. Каменным. Как будто он надел маску.
— Ты знаешь как, — сказал он тихо.
— Нет.
— Знаешь. Ты — ключ. Твоя кровь закрыла врата. Твоя кровь может их открыть.
Я замерла. Внутри что-то оборвалось — резко, как будто лопнула струна. Ключ. Вот, значит, как. Я — ключ. Не звёздная сестра. Не возлюбленная. Не принцесса. Ключ.
— Ты сказал, что искал меня всю жизнь, — произнесла я медленно. — Что мы связаны. Что ты чуть не умер ради меня.
— Это правда.
— Правда? — я встала. — Или ты просто нашёл способ открыть свои врата? Нашёл ключ. И теперь...
— Не смей, — он тоже встал. Голос стал резким. — Не смей говорить, что я притворялся.
— А что мне думать? Ты пришёл ко мне во сны. Ты построил этот дом. Ты говорил мне красивые слова. А теперь выясняется, что я — ключ. Что моя кровь может открыть твои врата. Что всё это...
— Всё это — правда! — он почти кричал. — Я люблю тебя! Я не знаю, как это случилось, но я люблю тебя! Да, ты ключ! Да, твоя кровь может открыть врата! Но это не значит, что я...
— Что ты не используешь меня? — я смотрела на него. В груди горело. — А если бы я не была ключом? Если бы я была просто калекой? Ты бы пришёл ко мне? Ты бы строил для меня дом? Ты бы отдал мне свою жизнь?
Он замолчал. Долго молчал. Слишком долго.
— Я не знаю, — сказал он наконец.
И это было честно. И именно поэтому — больно.
Я отвернулась. Пошла в дом. Он не последовал за мной. Я слышала, как он стоит на крыльце. Как дышит. Как молчит.
Я зашла в комнату, которую он построил для меня. Белые стены. Высокое окно. Кровать с серебряным покрывалом. Всё как я люблю. Всё как он думал, что я люблю.
Я села на кровать и заплакала.
Не от обиды. Не от злости. От того, что не знала, где правда. Он любил меня? Или использовал? Или и то, и другое? И если и то, и другое — можно ли это простить? Можно ли жить с этим?
Я не знала.
Он вошёл через час. Или через минуту. В Либросе нет времени. Он сел рядом. Не касаясь. Просто рядом.
— Я не знаю, — сказал он снова. — Не знаю, пришёл бы я к тебе, если бы ты не была ключом. Не знаю, полюбил бы я тебя, если бы мы встретились не на мосту. Я знаю только одно: сейчас я здесь. С тобой. И не хочу уходить.
— Но ты хочешь открыть врата.
— Да.
— И для этого нужна моя кровь.
— Да.
— Значит, ты хочешь меня использовать.
— Нет. — Он повернулся. Взял мою руку. — Я хочу, чтобы ты открыла их сама. По своей воле. Потому что ты захочешь. Потому что ты поймёшь: это правильно. Не для меня. Для всех. Для твоего мира тоже. Для тебя.
— Для меня?
— Ты можешь исцелиться. В моём мире. Лунная магия сильнее человеческой. Тебе вернут руки. Ноги. Всё. Ты будешь танцевать. Как здесь. Но наяву.
Я смотрела на него. На его глаза. На его руку, держащую мою. На его лицо — прекрасное, усталое, виноватое.
— А если я не захочу? — спросила я. — Если я решу остаться калекой? Если я не хочу открывать врата? Что тогда?
Он отпустил мою руку. Медленно. Посмотрел в сторону.
— Тогда я буду ждать, — сказал он. — Пока ты не решишь. Или пока не умру.
— Ты можешь умереть?
— Мы все можем. Лунные живут долго. Но не вечно. И если врата не откроются, мой мир умрёт. А с ним — я.
Я встала. Подошла к окну. За ним был лес — серебряный, прекрасный, созданный им для меня. Дом — созданный им для меня. Мир — созданный им для меня.
— Знаешь, что самое ужасное? — сказала я.
— Что?
— Я всё равно люблю тебя.
Он молчал.
— Я не знаю, кто ты. Не знаю, что тобой движет. Не знаю, где правда, а где ложь. Но я люблю тебя. И это не проходит. И это хуже всего.
Он подошёл. Встал за спиной. Близко. Я чувствовала его дыхание на затылке.
— Я тоже, — сказал он тихо. — Не знаю, кто я. Не знаю, где правда. Но люблю. И это — единственное, в чём я уверен.
Я обернулась. Мы стояли так близко, что я видела своё отражение в его зрачках. Маленькое. Целое. Живое.
— Я не открою врата, — сказала я. — Пока не пойму. Пока не увижу твой мир. Пока не узнаю, чего ты стоишь. И чего стою я.
— Хорошо, — сказал он. — Я буду ждать.
— И не смей меня торопить.
— Не буду.
— И не смей умирать.
Он улыбнулся. Впервые за весь вечер. Устало. Нежно.
— Постараюсь, — сказал он.
Я не улыбнулась в ответ. Но что-то внутри — там, где было больно, — чуть-чуть отпустило.
Мы стояли у окна. Смотрели на лес. На две луны. На мир, который он создал для меня. И я думала: может быть, это и есть любовь. Не знать. Не понимать. Сомневаться. Но всё равно стоять рядом. Всё равно ждать. Всё равно — любить.
А потом я проснулась.
...и сон начал таять.
Быстро. Слишком быстро. Как всегда. Стены дома поплыли, теряя очертания. Серебряный лес за окном поблёк, стал серым, потом — прозрачным. Лиэм ещё держал меня за руку — я чувствовала его пальцы, тёплые, длинные, — но лицо его расплывалось, как отражение в воде. Глаза. Фиалковые, с искрами. Губы. Что-то говорил. Я не слышала.
Потом исчезло всё.
Я открыла глаза в своей комнате. Трещина на потолке. Серое утро за окном. Дождь. Марта гремит чем-то на кухне. Обычная явь.
Я лежала и смотрела в потолок. Пыталась вспомнить.
Дом. Белые стены. Высокое окно. Серебряные розы в саду. Река. Мост. Скамья под дубом. Его руки. Его голос. Его глаза. Всё это было — я знала, что было. Но краски тускнели. Слова стирались. Как будто кто-то провёл ладонью по мокрой краске — и она поплыла, смешалась, потеряла форму.
Что он говорил? Что-то важное. Что-то про врата. Про ключ. Про то, что я — ключ. Я помнила слово, но не помнила, что оно значило. Помнила, что было больно. Но не помнила почему.
А потом — ссора. Была ссора. Он что-то сказал. Я что-то сказала. Мы стояли у окна. Я плакала. Или не плакала. Он держал меня за руку. Или не держал.
Я сжала виски. Больно. Голова тяжёлая, как после болезни.
— Господин Айрин, — Марта постучала в дверь. — Бульон готов. Будете?
— Буду, — ответила я. Голос хриплый.
Она вошла. Поставила поднос на столик у кровати. Посмотрела на меня.
— Вы сегодня бледнее обычного. Опять плохо спали?
— Снилось что-то, — сказала я. — Не помню что.
— Хорошее?
Я задумалась.
— Не знаю. Кажется, хорошее. А может, плохое.
Марта покачала головой.
— Сны — они как вода. Утром не удержать. Вы ешьте, господин Айрин. Ешьте и не думайте.
Она вышла. Я осталась одна. С бульоном. С трещиной на потолке. С обрывками сна, которые таяли, таяли, таяли — и не хотели таять до конца.
Я помнила руки. Тёплые. Длинные. Безоружные. Помнила голос. Низкий. Спокойный. Помнила, как он смеялся. Как называл меня звёздочкой. Как строил для меня дом.
Я помнила, что там был лес. Серебряный. И две луны. И река. И мост.
Я помнила, что там я была целой. С руками. С ногами. С телом, которое слушалось. Я танцевала. Я смеялась. Я была — счастлива.
Но лицо. Лицо расплывалось. Глаза — фиалковые, с искрами — тускнели. Имя — Лиэм — я помнила, но оно было как чужое. Как слово на незнакомом языке. Как город, в котором я никогда не была.
Я любила его. Кажется, любила. В том сне. Там, где было серебряно и тепло. Там, где не было боли.
А здесь — здесь была трещина на потолке. И бульон. И дождь. И тело, которое не слушалось. И одиночество.
Я закрыла глаза. Попыталась вернуться. Не спать — просто вспомнить. Дом. Крыльцо. Две луны. Его рука в моей.
Но сон таял. Таял. Таял.
И к вечеру я уже не помнила, что мы поссорились. Помнила только тепло. Только руки. Только то, что кто-то ждал меня. Где-то. В серебряном лесу.
Я заснула снова — и вернулась. И он был там. И мы не говорили о вратах. И не ссорились. И всё было хорошо.
А потом я проснулась — и снова забыла.
И так — каждую ночь. Каждое утро. Тепло — и забвение. Радость — и трещина на потолке. Он — и пустота.
Я не знала, что это любовь. Я не знала, что это сон. Я не знала, что он — реален.
Я знала только, что каждую ночь я танцую. И что кто-то держит меня за руку.
И что утром мне хочется плакать — но я не знаю почему.